Чтение онлайн

Слева внизу на тротуаре пристроился смуглый, молодой, не намного старше Марка, парнишка. Он удобно уселся на кожанный раздвижной стульчик, весело подмигнул и ловко простучал сапожными щётками об угол ящика.

– Что скажешь маладой челавек? Чыстим блыстим, а?
– - дружелюбно пропел он, кивая на сероватые потрескавшиеся ботинки Марка. В ответ на такое замечательное предложение Марк только смущённо развёл руками: - "мол сам брат видишь, где уж мне?". Но чистильщик не удовлетворился:

– Если нэ чыстым - зачэм стоим? Лудям мешаем прахадит?
– опять пропел он.

– Чего пристал к пацану, азиатская вошь?
– - раздался хриплый, как бы задушенный голос справа.
– - Стоит - значит дело есть. Ты чего стоишь, ждёшь что-ли кого?
– - не совсем последовательно полюбопытствовал безногий.

– Да вот, отца жду, - вполголоса робко проговорил Марк, изо всех сил пытаясь понравиться человеку с двумя медалями. Он понимал, что если он лишится почтамтовского крыльца, то весь его замечательный план может рухнуть, и отца он не встретит. Поэтому он решил бороться за место на крыльце сколько хватит сил.

– Отца, говоришь, ждёшь?
– недоверчиво высказался инвалид.
– Он што, работает тута? Или письмо, а может перевод получить надо? В таком разе, может, и мне подкинет сотняшку воспомоществования? А?
– ухмыльнулся он.

– Да нет, он не живёт здесь, - охотно стал объяснять Марк.
– Он только сегодня первый раз в город приезжает, а я вот его встречаю,..
– сдержанно закончил он.

– Цы-цы-цы, - раздалось слева, оказывается, чернявый всё слышал - так встречать нада на вакзалэ, эх ты нэсмэшленный!

– Ты подожди, не тренькай, дай разобраться. Первый раз приезжает, говоришь? Так он может из Действующей, демобилизованный, значит, как я? В таком разе давай познакомимся - Фёдор я, - протянул он широкую грязную ладонь.

– Марк, - сунул и свою ладошку мальчик.

– Марк? С-а-алидное имя, - протянул Фёдор.
– Так где воевал отец-то? Может, на Первом Белорусском?

– Не воевал он... Он из лагеря,..
– - с несчастным видом прошептал Марк. Не мог он, ну никак не мог он соврать человеку с двумя медалями на грязном пиджаке. Наступило молчание.

– Не тушуйся, пацан, - негромко, и как бы про себя произнёс Фёдор, - и в лагерях люди живут. Вот брательник мой сродный тоже где-то свистит... Новый год, порядки старые, колючей проволкой наш лагерь обнесён,..
– вдруг хрипло пропел он, подмигнув Марку.
– Так чего ж всё-таки ты его здесь встречаешь а не на вокзале?

– А я не знаю, каким поездом он приезжает и когда, - простодушно объявил Марк.

– Так ты думаешь, он здесь пройдёт? А?

– Думаю, что здесь, где ж ему больше проходить?
– неуверенно заключил мальчик.

– Да, конечно, больше вроде бы и негде, - раздумчиво произнёс инвалид.

Так за разговором то с Фёдором, то с Ибрагимом (так звали чистильщика) тянулось время. Заходили и выходили посетители, немногочисленные прохожие обтекали крыльцо Почтамта, торопясь по своим делам. Мальчик напряженно вглядывался в проходящих мимо, быстро отбирая одиноких пожилых мужчин с лысиной и с чемоданом. Но таких не попадалось. Проходили одинокие, но не пожилые, с лысиной но без чемодана.

У Ибрагима тоже дело не клеилось. Постепенно смолкла его задорная трещётка, и он задремал, сгорбившись на своём стульчике. Немного находилось желающих навести блеск на свою обувь. Как правило, не такого класса это была обувь чтобы блеск на нее наводить.

Только у Фёдора складывалось удачно. Некоторые, получив денежный перевод и подобрев, опускали светлокоричневые рубли, а то и зеленые трешки в его перевёрнутую фуражку. Да и получатели писем "до-востребования" тоже не обходили его. Видно, известия о семье, либо о близких пробуждали в них сострадание, которое питало Фёдорову фуражку. Хорошо понимал человеческую природу этот безногий.

Шло время. Большие круглые часы на почтамте пробили двенадцать, потом час, два, три. Выстроились, продвинулись и распались жидкие очереди за мылом, коммерческим хлебом и керосином. Пробежали на обеденный перерыв молоденькие универмаговские продавщицы. Поток людей стал редеть, обычный день послевоенного 1946 года шёл к концу.

Мальчик устал. Он боялся присесть, чтобы не пропустить отца. От непрерывного стояния затекли ноги, а от напряженного вглядывания стало ломить шею и чесаться в глазах. К тому же давно забылась утренняя баранка и стало сводить в животе. Фёдор, видно, заметил состояние Марка. Пошарив во внутренностях пиджака он вытащил замаслившийся свёрток, в котором оказались два ломтика мокрого чёрного хлеба, смазанные лярдом. Отломив половину, он протянул Марку.

– Давай, пацан, подзакрепимся, не вся правда в ногах, верно?

– Верно дядя, - жалко улыбнулся Марк и, взяв хлеб, стал жадно и нежноприкасаться к нему губами.

– А может, отец другой дорогой прошёл? А?
– спросил вдруг Фёдор.

– Может... я думал уже,..
– - отозвался Марк.

Чем больше проходило времени, тем больше его "замечательный" план казался ему детским и нелепым. Он всё больше и больше ругал себя и наверно поэтому всё больше и больше жалел. Как он мог поддаться этой дурацкой идее, что отец обязательно пройдёт мимо почтамта? Как будто нет других улиц?! А сейчас отец с чемоданом на плече (так многие носили чемоданы в те годы) заблудился, конечно, и рыщет по улицам города, ища их "угол".

Пробило пять. Стало темнеть.

– Ну что, пацан? Может домой потопаешь? А?
– прохрипел Фёдор - матка, небось, все глаза выглядела? Ты придёшь, а отец, глядишь, уже тама сядит. Давай, двигай, парень.

И Марк решился. Пожав руку Фёдору и махнув Ибрагиму он, пройдя оконечность Ленина и свернув на Чкалова, стал приближаться к своему жилью.

Когда он, усталый и разочарованный, готовый к материнским "разговорам", зашёл в комнату, он увидел мать и немолодого человека с лысиной и измождённым лицом. Они пили чай, молча глядя друг на друга. Спали втроём. Сперва мать - у стены, в серединке отец, а у краюшка - Марк. И всю ночь горячая рука мальчика обнимала худую морщинистую шею отца.