Чтение онлайн

— Замолчи, гад! — сверкнула суровым, казнящим взглядом стоявшая в первом ряду Галя. — Лишить его слова!

— Не звони, Галька, в колокольчик, мы не на собрании, — не злобно, с усмешкой посмотрел на нее Мефодин. — Если бы был я гад, валялась бы сейчас моя лялечка-четырехтоночка в яме, лапки кверху и потроха наружу! Сил не достало…

Он пытался улыбнуться, но глаза тосковали. Все видели, что человек измотался, издергался до того, что в глазах пусто.

— Самокритикуешься теперь? — с обидной жалостью сказал Грушин. — До чего докатился!..

— Жалеешь, Степан Елизарович? — потеплели глаза Мефодина. — Вижу, что жалеешь. Вот как вышло, дядя Степа. Думал гору своротить, а запнулся на соломинке и упал.

— Стервец ты, Васька! — с горячей обидой сказал старый шофер. — «Запнулся… упал…» Упал — полбеды, не поднялся — вот беда.

Садыков, по-прежнему медленно чертивший палочкой по земле, не поднимая глаз, сказал ровно, без выражения:

— Я пойду, товарищ директор. Посмотреть надо на яму…

— Иди, Курман, — умно посмотрел на него Корчаков, впервые назвав завгара просто по имени на «ты». — На промоине, правда, Неуспокоев и Крохалев возятся, мост сочиняют, но ты и сам посмотри.

— Посмотрю, какой разговор? — пошел Садыков из толпы.

Люди расступились пред ним молчаливо, не глядя на него, и Садыков сгорбился, унося груз людского упрека. Мефодин блеснувшим взглядом ударил завгара в спину. Потом, скрутив в жгут, будто выжимая, щегольскую «бобочку», крикнул нетерпеливо и грубо:

— Давай, директор, решай, как со мной? Нечего резину тянуть!

— Ты погоди со своей персоной! У нас дела поважнее есть. Отвлекаешь нас от прямых наших обязанностей! — устало поднялся с ящика Егор Парменович, но его остановил Воронков:

— Придется на минуточку задержаться, товарищ директор. Новое дело открылось. А вернее сказать — надо раз навсегда с одним дельцем покончить… Иди, иди сюда, чего цепляешься? — крикнул он куда-то в толпу.

Там слышалась глухая возня, кто-то упирался, а его выталкивали на свет фар. И вот, выбитый крепким толчком в спину, из толпы прямо на Корчакова вылетел Шполянский с дорожной корзиной под мышкой.

— Тю, скаженный! — рассердился директор. — На людей начал кидаться?

— А теперь, гражданин Шполянский, открывайте, показывайте ваши ассортименты, — с недобрым спокойствием сказал Воронков.

— Нэ маю ниякого желания. Сами открывайте, колы право на то маетэ, — Шполянский осторожно опустил корзину на землю и отошел в сторону.

Воронков подбежал к корзине и отбросил крышку. В корзине поблескивали жгучим спиртным огоньком поллитровки с водкой. В толпе кто-то смачно крякнул и провел по губам ладонью, кто-то дробненько рассмеялся:

— Эх, вонзить бы стакашку на ночь глядя!

Но смех потух, когда другой голос осуждающе сказал:

— Бросьте, ребята, трепаться. Дело серьезное!

Корчаков брезгливо, носком сапога, дотронулся до корзины:

— Вы знали, Шполянский, что эта штука на время похода запрещена. Зачем же везете с собой целую корзину?

— То мое лекарство, — шкодливо заиграл Шполянский глазами. — Токсины, как сказать, полируеть, и нервы укрэпляеть.

— Не ври, прохиндей чертов! Я тебе отполирую сейчас токсины! — закричали из толпы. — Он в дороге водкой торговал. Пол-литра — полсотни!

— Мабуть, ты у мэнэ и купувал? — с холодным презрением кинул Шполянский.

— И я покупал! Эх, пусть мне за пьянку чуб взгреют, а я тебя все-таки раскулачу! — выступил из толпы водитель. — На Цыганском дворе меня и Ваську Мефодина кто поил? Не было этого?

Борис узнал рябого водителя, вспомнил его смешную манеру выпивать: «Ух… динамит!» — и дружески улыбнулся ему: «Молодчага!» Тот посмотрел непонимающе, потом ответил неуверенной улыбкой.

— То так, то бул'o, — кивнул Шполянский. — З устатку выпылы по наперстку. Так то ж компанейскэ дило, нэпрыкосиовэнная лична жизнь. Мабуть, нэ так, га?

В толпе скользкие, лживые слова Шполянского вызвали недобрый смех. А он жалостно шмыгнул насморочным носиком:

— Якый может быть шьмех? Тут горэ, а не шьмех!

— Слушай, как тебя, — сказал, подойдя, Бармаш, закрыл корзину и сунул ее Шполянскому в руки. — Забирай! А мы проводим тебя вон за ту горку, и ветер тебе в зад! Чеши от нас! Понял?

— Уходи! Кет! — закричал вдруг тонко и резко невидимый в толпе Кожагул. — Уходи, а мы бросим тебе в спину горсть земли [19] .

— Боже ж мий! Дэ ж та правда? — жалобно сказал и отпихнул корзинку Шполянский. — Мы пийшлы на край свиту, мы самопожертвувалысь, а нас за горку?

— Уходи, — глухо выдавил Бармаш. — Уходи по-хорошему! Ты пойми, весь народ от тебя отрекается!

— Гоните з родного коллэктиву? А за шо? Норму всигда сполняю, в профеоюзи задолженности нэ маю, на заем подпысався, в сбэркассу вкладчик. Всю анкэту з сэбэ зниму, проше!

— Недобиток бандеровский! — негромко, с тяжелой ненавистью сказал вдруг Мефодин. — Не рано ли тебе амнистию дали?

— Ты, Вася, шо, сказывся? — злобные морщинки Шполянского переместились в удивленную улыбку, а глаза-бусины взглянули цепко, настороженно. — Зачем мне той пан Бандера, колы я й пры социялизме живу и аж цмокаю!

Он стоял сбычившись, выставив страшный лоб, и, как затравленный волк, то и дело оглядывался. Щупая подступивших людей застланными, скрытными глазами, он со злобным торжеством крикнул им:

— Слыхалы? Шполянський й пры социялизме будэ жить в сто разов краще вас, дурней! Що, взялы? В сто разов! От!