Чтение онлайн

– Вы знаете, что у нас нет разрешения на проведение арестов в Ирландии, сэр? – Джуди часто замечал за некоторыми федеральными агентствами склонность полагать, что поскольку американская полиция работает во всем мире, то все правительства обязаны ей подчиняться.

– Да, я знаю, что у нас нет разрешения на проведение арестов в Ирландии, засранец! – ответил Коготь. – Но у нас есть договор с Европой о выдаче террористов. Гарда, местная полиция, схватит ее там, в Ирландии, и передаст нам, а ты сопроводишь ее обратно в США.

– Почему я? – спросил Джуди.

– Потому что она прелестная девочка, озабоченная спасением планеты, а мы – ФБР, для либеральной прессы – черт с рогами. Если она выйдет из самолета, прикованная к здоровенному волосатому придурку, который будет над ней нависать, мы окажемся душителями свободы, будь она хоть сто раз террористка. Я собирался отправить женщину, но потом подумал: нет, нужен именно Джуди. Господи, ты же такой уродливый и нудный кусок дерьма, люди тебе посочувствуют.

– Благодарю, сэр. Это очень мило с вашей стороны.

Джуди решил пропустить мимо ушей явное оскорбление. Он понимал, что при удачном раскладе он сможет получить желаемое: возможность внедриться в группу «Мать Земля».

Дублин вел ночной образ жизни. Нет, он не был ночным в парижском понимании и не превращался с наступлением темноты в экзотический чарующий мир. Дублин, как и большинство городов, стал ночным городом в прямом смысле слова. Дело упиралось в деньги. Если государство могло позволить себе установить в городе орбитальные фильтры, как в жилых кварталах Лос-Анджелеса, или у него хватало денег на строительство биотуннелей, то можно было поддерживать некое подобие традиционной дневной деятельности. Но Дублин никогда не был богат, поэтому жизнь дублинцев начиналась ночью. Переход происходил постепенно. Многие годы люди просто мирились с неудобством, вызванным истощением озонового слоя. Когда солнечные лучи стали практически смертоносными, они приноровились шнырять от одной двери к другой, занимая друг у друга биозонтики, а также изредка, в качестве рождественского подарка, блокировали себе поры.

Однако со временем люди поняли, что в сутках есть добрых восемь или десять часов, когда солнце не светит. Когда можно, ни о чем не беспокоясь, гулять по улице или играть в флуоресцентный мяч в парке (то есть не беспокоясь о солнце, поскольку воздухом по-прежнему приходилось дышать). Поначалу многие западные города бурно протестовали против перехода на ночной образ жизни. Это считалось «привилегией» деревенщин-мутантов из глубинки.

– Мы будем выглядеть как какая-то жалкая нищая страна четвертого мира, – говорили люди, пытаясь льстить себе, что выглядят по-другому.

Однако в конце концов здравый смысл победил, магазины и офисы стали открываться после заката. Вся жизнь перевернулась с ног на голову. Вечер поменялся местами с утром, а на работу люди отправлялись в шесть вечера. Вечерний отдых начинался около четырех утра, а пабы закрывались ближе к полудню.

Разумеется, Европейская Федерация уже много лет обещала установить орбитальную защиту, но так и не собралась. По крайней мере, в городах. Как и всегда, в Европе на первом месте было сельское хозяйство. Сотни миллиардов были потрачены на предохранение от солнечных лучей огромных участков сельской местности. Это делалось для того, чтобы старомодные, одетые в черное старушки могли по-прежнему гнуть спину на крошечных, пропитанных химикатами полях, а их мужья продолжать надираться в местных пабах. Благодаря этому традиционная деревенская жизнь совсем не изменилась. К тому же здесь выращивали и складывали затем в огромные стога наполовину отравленные зерновые культуры, под которыми, за неимением иного прикрытия, можно было спрятаться от солнца.

– А как же мы? – кричали время от времени городские жители. Они бы с радостью задавали этот вопрос почаще, но не могли прорваться сквозь непрекращающиеся демонстрации фермеров. Для европейского правительства стало привычным находиться в состоянии осады, а отчаявшиеся фермеры проводили все свое время, осаждая на огромных уборочных машинах многочисленные здания, построенные для проведения демократических дебатов и террористических атак.

Жители европейских городов осознавали тщетность своих попыток добиться установления биощитов. Европейская администрация постоянно находилась в состоянии кризиса. Каждый раз, когда казна в Брюсселе вроде бы достаточно наполнялась, чтобы можно было думать о защите городов от солнца, разражалась очередная гражданская война. Эти войны с удивительной регулярностью возникали на обширном континенте от Лиссабона до Урала, они могли вспыхнуть в любой момент, и это означало, что вся наличность опять пойдет на солдат, отправлявшихся наблюдать геноцид и решительно заявлявших, что это просто ужасно.

У Европейской Федерации уже более полувека существовали довольно четкие бюджетные приоритеты: во-первых, содержание самого бюрократического аппарата; во-вторых, дотации сельскому хозяйству; в-третьих, наблюдение за очередным геноцидом и решительные заявления о том, насколько он ужасен; в-четвертых, все остальное. К сожалению, деньги на четвертую статью оставались очень редко, поэтому города, желающие получить экологическую защиту, вынуждены были оплачивать ее из собственного бюджета.

Получалось, что некоторая, но только некоторая, часть сельской местности существовала в дневном режиме, а некоторые города, но опять же не все, жили в основном по ночам. В Америке и Юго-Восточной Азии происходило в общем и целом то же самое. В России все было куда более запутанно, так как страна была разделена на множество часовых поясов – буквально на каждой улице свой. Русский человек запросто мог проснуться, подготовиться к полному восьмичасовому рабочему дню, пройти пять минут по улице и прийти секунда в секунду, чтобы успеть расписаться в журнале в конце рабочего дня. Таким образом, люди могли зарабатывать огромное количество сверхурочных часов, фактически проводя двадцать три часа из возможных двадцати четырех в постели.

Макс и Натан сидели в баре дублинского отеля «Шелбурн» примерно в три тридцать утра, наблюдая, как офисные служащие забегают взбодриться после рабочего дня. Они ждали свой заказ. Прошло уже около получаса, но это пустяк, если вы заказали «Гиннес». Персонал баров в Дублине искренне полагал, что пинту нечего и пить, если ее не нужно полчаса наливать, а потом еще час отстаивать. Хоть сколько-нибудь опытные в этих делах люди звонили в бар и заказывали пиво перед тем, как выйти из дома, но Макс и Натан еще не постигли этой мудрости.

Они провели в Дублине три дня в поисках Розали, и пока что все было впустую. Макс чувствовал, что втрескался в нее, но занимался поисками еще и для того, чтобы уговорить ее помочь им при подготовке фильма, заказанного Пластиком. Они хотели внедриться в отряд группы «Мать Земля». На самом деле этого хотел только Макс. Он горел от возбуждения при этой мысли. Что касается Натана, то он бы предпочел все выдумать. Он не очень любил изучать жизнь.

– У Шекспира не было опыта жизни в Римской империи, но все же он написал «Юлия Цезаря», – то и дело повторял он. По мнению Натана, если довести теорию необходимости личного опыта до ее логического завершения, то он мог бы писать только о несчастном среднего достатка англичанине, который просрал свою жизнь и потерял единственную женщину, которую любил.

– Вот именно, – сказал Макс. – Британские авторы исключительно об этом и пишут. Я ими восхищаюсь, в их работах есть цельность… они скучные, но в них есть цельность.

Макс полагал, что художники должны пережить то, что собираются изобразить.

– Нужно прочувствовать ситуацию. Житьэтой ситуацией. Если ты обманываешь себя, то будешь обманывать и публику, и поверь мне, она это почувствует.

– Да ладно, Макс, брось, – отмахнулся Натан. – В своей последней работе я описал чувака, который отрезал себе ногу, потому что ее пожирала крыса.