Чтение онлайн

Егор помнил Ухова по Северограду. Он чаще других конструкторов бывал во втором механосборочном. Его любили за простоту, душевность, веселый нрав.

— Ну, что, Егор Гаврилович? Как на новом месте?

— Ничего, работаем… Теперь вот за мастера вкалываю.

— Тебе давно и следовало быть мастером.

— Нет, мне по душе свое бригадирство. Привык…

«Простачком старается казаться, — подумал Ухов, — а, видать, парень умница. Едва бы простачка полюбила эта красавица инженер».

— Я позвал тебя, Егор, чтоб поговорить по душам, — начал Ухов, как когда-то в цеху. — Мы ведь давно знаем друг друга.

— С той поры, как начали осваивать КВ, еще опытные.

— Вот, вот! А мне говорили, что тебе приходилось участвовать на КВ в танковом бою.

— Да, довелось…

— Махову ты, кажется, говорил, что танки останавливались, направляясь на позицию.

— Верно, говорил. Был такой случай… Только не останавливались они, а стояли намертво. Три танка. Целый взвод.

— А что случилось?

— Полетели передаточные шестерни, сгорели фрикционы…

— Может, были малоопытные механики-водители? — осторожно спросил Ухов.

— Этого я не знаю… Но танки вышли из строя, нам пришлось ремонтировать.

— А вообще-то как наши танки в бою?

— Что спрашивать? Чай, сами знаете… Мы из-за бугра лупили по немцам. Ох, и накрошили… От нашего же снаряды отскакивали. А мы как хлобыстнем, так в щепки! Да, да! Пробивали насквозь немецкие. И главное — они тут же вспыхивали.

— У них же не дизели, а бензиновые моторы.

— Я знаю. Нагляделся. Мы их тогда много зажгли.

— Значит, наш танк не идет в сравнение с немецкими?

— У них тяжелых танков вообще не было. А с этими сравнивать нельзя! Но коробка скоростей слабовата. Надо ее переделывать.

— А еще какие недостатки ты заметил? — спросил Ухов, записывая.

— Башни заклинивает. Немцы это заметили и бьют прямо под башню. В этом бою несколько случаев было. А у моего танка вообще башню сорвало. Наверное, ударили большим калибром. Всех убило — я один уцелел.

Ухов опять что-то записал и, ласково взглянув на Егора, спросил:

— А как, Егор, маневрировать приходилось в бою?

— Мало… Тяжел танк… неповоротлив. Если бы гусеницы ему пошире — он был бы подвижнее.

— Дельно говоришь. Дельно. Подумаем. Еще чего скажешь?

— Ребята меж собой толковали, что пушку бы ему помощней. Он же большую пушку может нести, а вооружен, как и «тридцатьчетверки», семидесятишестимиллиметровой. У немцев танк Т-четыре — разве может сравниться с нашим, а пушка на нем всего на миллиметр меньше.

— Разумно судишь, Егор. Очень разумно. Подумаем и над этим…

— Вы бы с братом моим Максимом поговорили. Он воевал против Гудериана под Мценском. Видел разные немецкие танки и пушки. А главное — он сам конструктор и может быть полезнее.

— Поговорю. Спасибо. Он что, на заводе работает?

— Пока дома. Только из госпиталя выписался. Но собирается работать.

— Конструктор, говоришь?

— Да. Работал здесь в отделе главного конструктора по тягачам.

— Вон как… И воевал в танке… Слушай, Егор, он очень нам нужен. Как только поправится, пусть приходит ко мне.

— Скажу. Спасибо!

— И тебе спасибо, Егор. Много рассказал ценного…

Егор не знал, что помимо физической усталости, изнурения и дистрофии у него еще было истощение нервной системы. И это-то нервное истощение, которого он не замечал, и было самым страшным.

С того первого танкового сражения под Смоленском, когда, очнувшись, он увидел в танке разорванные снарядом тела товарищей, а над головой, вместо орудийной башни — дымное небо, его тело охватила нервная дрожь.

Когда он бежал оврагом и ехал в полуторке под пулями, эта нервная дрожь не прекращалась. В Северограде в бессонные ночи под бомбами и обстрелами, опять как на фронте, эта нервная дрожь судорожно обжигала тело, вызывая холодный пот. Егор не был трусом. Усилием воли он заставлял себя обрести спокойствие, держался стойко и даже другим показывал пример самообладания и мужества, но мурашки продолжали колоть и холодить спину…

Часто думая о Татьяне, он просыпался в холодном поту. То она снилась во время бомбежки, то представлялась пленницей у фашистов…

Когда вместе с другими рабочими он летел в транспортном самолете через Ладогу, слыша грохот зениток и видя в окно красные, желтые, зеленые нити трассирующих пуль, — опять у него холодела спина.

Даже дома, оставшись наедине с Татьяной, уже не от страха, а от долгожданной радости, от нахлынувшего счастья он вдруг снова ощутил нервную дрожь и почувствовал, как все тело покрылось холодным потом…

Что это было: нервное напряжение, непреодолимое душевное волнение, или, как говорят доктора, «истощение нервной системы», или полный упадок физических сил — Егор не знал и чувствовал себя крайне растерянно и униженно…

Это состояние нервного истощения и бессилия довело бы его до отчаяния, если б Татьяна не проявила чуткости и нежной заботы.

«Ты устал, Егор, измучился, ослаб. Тебе надо хорошенько выспаться, отдохнуть, набраться сил».

Более двух недель она терпеливо ухаживала за ним, заботясь, чтоб он хорошо ел и спал, сберегала его от тревог и волнений.

Накануне Октябрьского праздника, когда был объявлен выходной, Егор пришел с завода радостный и довольный тем, что из цеха вышло сразу три танка.