Шрифт:
Посвящается моей маме.
Ах ты, шарик голубой,
Грустная планета,
Что ж мы сделали с тобой?
Для чего все это?
Все мы топчемся в крови,
А ведь мы могли бы…
Реки, полные любви,
По тебе текли бы.
Булат Окуджава.
ЧАСТЬ 1
ХРАНИТЕЛЬ ИЗ МЕЖДУМИРЬЯ
ПРОЛОГ
…Доносившееся из-за высокого частокола пение разбудило любопытство, и оно немедленно высунуло свой длинный нос наружу: что за спевка в ночном лесу? Надо бы взглянуть хоть одним глазком!
Прикинув на глаз расстояние (высоковат заборчик-то – без посторонней помощи не одолеть!), я обернулась к спутнику:
– А ну-ка, подсади! – И уже через пару минут обозревала скрытое до того момента пространство и наблюдала, как в центре круглой площадки священнодействуют люди в длинных белых плащах со скрывающими лица капюшонами.
Подсматривать было страшновато (а ну как заметят?), но любопытство пересилило.
Вот отделились от общего круга двое с объемной ношей на руках.
Передвигались они медленно, так что я, подавшись вперед и до предела напрягая зрение, сумела разглядеть – что, а вернее, кого они опустили на плиту в нише стоящей особняком скалы. Неужто – жертвоприношение?
Тем временем кто-то переместился из круга в центр, воздел руки и обратился к небесам – то ли с воззванием, то ли молитвой? – и в скале вроде бы сам собой вспыхнул огонь.
Забыв о высоте, я спрыгнула вниз, неловко приземлилась и, превозмогая боль в щиколотке, изо всех сил побежала вперед, ускользая от пытавшихся остановить меня рук и молясь об одном: только бы успеть!
Счет шел на секунды, но мне казалось, что время течет медленно, слишком медленно! До скалы оставалось всего ничего, когда окончательно разгоревшееся пламя с жадностью набросилось на сухие ветки и тех, кого угодливо принесли ему в жертву палачи в белых одеждах.
– Как вы посмели?! – задыхаясь от ярости, закричала я
Готовая, если придется, драться, сжала кулаки и развернулась лицом к палачам, но тут вывихнутая нога решила, что с нее, пожалуй, хватит и предательски подвернулась.
Я упала, ударилась головой о твердую землю и провалилась в темноту…
КУКАРЕКИ-РЕКИ-РАКИ
Ночью мне привиделся кошмар, в котором я, спрыгнув с высоченного забора, вывихнула ногу и вроде бы с кем-то подралась.
Сообразив, что видение закончилось, а я продолжаю колотить ни в чем не повинную подушку, перевернулась на спину и прошептала:
– Все хорошо, это всего лишь сон! – Такая уж у меня привычка – в самые непростые моменты жизни разговаривать с собой вслух, чтобы успокоиться. Как правило, помогает. – Излишние впечатлительность – первый признак старости, девушка. В младые-то годы ты, помниться, была покрепче, – попеняла я себе, вытерев мокрые от слез глаза. – Помнишь, как в восемь лет ты наткнулась подбородком на торчащую из земли ржавую железку? Крови было много, а слез – несколько капель, не больше. А в шестом классе, перелезая через старый забор, распорола гвоздем ногу, чуть выше колена – и что? Всхлипнула пару раз, смыла кровь водой из-под крана, залила йодом, залепила ранку пластырем и побежала доигрывать в «казаков-разбойников»!
Драматические воспоминания были прерваны донесшимися из кухни сдавленными ругательствами, перемежающимися какими-то звуками.
– Братишка опаздывает на утренний автобус, – понятливо усмехнулась я.
Так часто бывает: в самый неподходящий момент под руку попадаются совершенно ненужные предметы – причем, чем больше ты стараешься не шуметь, тем старательнее они опрокидываются, бьются или ломаются.
Я прислушалась, опознавая грохот перевернувшейся табуретки, жалобный стук половника, наверняка оставившего в отместку скол на кафеле, обиженный звон рассыпавшейся в мойке стопки тарелок, и мое сочувствие плавно переросло в раздражение: когда же это закончится?
Стук удаляющихся шагов и щелчок замка на закрывшейся входной двери пролились бальзамом на истерзанные нервы: ну наконец-то! Да здравствует долгожданная тишина – можно досыпать.
– А вдруг продолжится трансляция ночного кошмара? – испугалась я. – Нет уж, увольте. – Решительно встала и отправилась ликвидировать разгром на кухне.
Под чашкой с недопитым кофе меня дожидалась записка: «Будь паинькой: вымой грязную посуду, я не успел». Интересно, братец ограничился только одной просьбой?
Бросив тоскливый взгляд на скопившиеся в мойке с вечера чашки и тарелки, перевернула листочек и прочитала: «И забери из «Оптики» очки для своей любимой тети, а потом привези их в Кукареки – все лучше, чем дома бить баклуши. Рецепт прилагается. Иван».
В душе шевельнулась обида. Отставив пустую чашку, до сих пор мешавшую вышеупомянутому рецепту испариться, улететь или провалиться в преисподнюю, я погрозила кулачком в сторону двери и проворчала.
– А ты неплохо устроился, братец: переложил мужские обязанности на хрупкие девичьи плечи и ретировался, бессовестный! Только-только начались каникулы, а мне уже предлагается отправиться в какие-то Кукареки-реки-раки… Нет чтобы отправить сестренку к теплому морю – например, в Черногорию!
Присев на краешек пошатнувшегося, но чудом устоявшего табурета, я призадумалась.
Мытье посуды, конечно, не самое приятное занятие, но с ним я как-нибудь справлюсь. А вот визит к тетушке совершенно не вписывался в мои планы – не любительница я пропахших коровьим навозом деревенских просторов. Но поскольку передвигающегося в пространстве с невероятной скоростью брата уже не догнать, придется решать проблемы по мере их поступления: в первую очередь – забрать очки, дело, в общем-то, простое, хотя и незапланированное; во-вторых – урегулировать кое-как личные дела, а потом (так уж и быть!) можно посетить любимую деревню двоюродного брата под названием Кукареки – небольшой населенный пункт неподалеку от нашего областного центра, где проживает моя тетя (и мать Ивана). Составив приблизительный план действий, я окончательно успокоилась и, разминая обленившиеся за ночь косточки, потянулась.
– Успею отоспаться – впереди целое лето!
Прогулка до вышеупомянутой «Оптики» на Театральной площади сулила удовольствие. В хорошую погоду там всегда людно: приезжие с удовольствием обнимаются с тоненькой бронзовой девушкой, обреченной вечно спрашивать лишний билетик у входа в областной драматический театр; малыши под присмотром родителей с энтузиазмом штурмуют бортики фонтанов, пенсионеры на лавочках наблюдают за воробьями и голубями, обсыхающими на солнышке после купания. Правда, с тех пор как местный скульптор увековечил этих городских птиц в металле и определил их сюда на постоянное место жительства, мы с трудом различаем, какие именно из них настоящие.