Чтение онлайн

Баба из притона сказала ему: «У тебя красивое тело, малец», и тогда это его разозлило. Конечно, у него было отличное тело: спина треугольником, в плечах широкая, в талии узкая, как у киноартиста или у боксера, ноги тонкие, но если ударит по мячу – полполя перелетит. Он выключил душ и снова оглядел себя, блестящего от воды, с прилипшими ко лбу волосами; он откинул их назад, сделал равнодушное лицо, посмотрелся в полоборота, в профиль. Отчетливо выделялись мускулы солнечного сплетения. Ордоньес уверял, что только атлеты могут этим похвастать. Фелипе напряг мускулы, чтобы получилось побольше бугорков и выступов, поднял руки, как Чарлз Атлас, и подумал, что хорошо бы сфотографироваться в такой позе. Но кто сделает эту фотографию, правда, ему приходилось видеть такие, что просто не верится, что кто-то мог их сделать; например, один тин сам все сфотографировал, пока забавлялся с какой-то бабой: там было видно все, абсолютно все. Вообще женщина в такие минуты выглядит отвратительнее мужчины, особенно на фотографии, другое дело, когда он был в притопе и шлюха вертелась по-всякому… по рассматривать на фотографии… Он положил руки на живот, даже вспомнить противно. Филипе завернулся в банное полотенце и, насвистывая, принялся причесываться. Он вымыл голову мылом, и волосы, мокрые и непослушные, никак не удавалось взбить. Ему пришлось повозиться, пока он добился желаемого результата. Снова оставшись нагишом, он начал делать гимнастические упражнения, время от времени поглядывая на себя в зеркало, чтобы удостовериться, не распался ли кок. Он стоял спиной к двери, которую оставил открытой, как вдруг услышал вопль Бебы. И увидел ее лицо в зеркале.

– Бесстыдник! – вопила Беба, удаляясь за пределы видимости. – По-твоему, прилично ходить голым, не закрыв двери?

– Ха, небось не умрешь, если увидишь кусок моей задницы, – сказал Фелипе. – На то мы и брат с сестрой.

– Я все скажу папе. Ты вообразил, что тебе восемь лет?

Фелипе накинул халат и вошел в каюту. Он медленно стал набивать трубку, поглядывая на Бебу, присевшую на край кровати.

– Похоже, тебе уже лучше, – сказала Беба недовольным топом.

– А ничего и не было. Просто чуть перегрелся на солнце.

– От солнца не пахнет.

– Заткнись, не цепляйся ко мне.

Он закашлялся после первой же затяжки. Беба с любопытством смотрела на него.

– Думает, что умеет курить, как взрослый мужчина, – сказала она. – Кто подарил тебе трубку?

– Сама знаешь, дура.

– Муж этой рыжей, да? Тебе везет. Сначала снюхался с ней самой, а потом ее муж дарит тебе трубку.

– Заткнись, дура.

Беба продолжала разглядывать его, по-видимому находя, что Фелипе делает успехи в умении обращаться с трубкой.

– Это очень любопытно, – сказала она. – Мама вчера вечером метала громы и молнии против Паулы. Да-да, не гляди на меня так. И знаешь, что она сказала. Поклянись, что не рассердишься.

– Не буду я ни в чем клясться.

– Тогда я тебе ничего не скажу. А она оказала… «Эта женщина сама пристает к нашему малышу». Я стала защищать тебя, но они, как всегда, со мной не посчитались. Вот увидишь, какая каша заварится.

Фелипе весь покраснел от злости, поперхнулся дымом и отбросил трубку. Сестра со смиренным видом поглаживала край матраца.

– Старуха совсем обалдела, – сказал наконец Фелипе. – Да за кого она меня принимает? Я сыт по горло ее «малышом», вот пошлю вас всех… – Беба зажала уши. – И тебя первую, тихоня несчастная, наверняка это ты наябедничала, что я… Да что же это такое, выходит, теперь и с женщинами поговорить нельзя! А кто вас сюда привел, скажи? Кто заплатил за путешествие? Уж помалкивай, у меня прямо руки чешутся влепить тебе пару горячих.

– Я бы на твоем месте, – сказала Беба, – поосторожней флиртовала с Паулой. Мама сказала…

Уже в дверях она обернулась. Фелипе оставался там, где был, засунув руки в карманы халата, с видом провинившегося школяра, скрывающего свой страх.

– Представь себе, если Паула вдруг узнает, что мы зовем тебя «малышом», – сказала Беба, закрывая за собой дверь.

– Стричь волосы – это метафизическое занятие, – заметил Медрано. – Интересно, психоаналитики и социологи разработали теорию о парикмахере и клиентах? Это прежде всего ритуал, которому мы охотно подчиняемся на протяжении всей нашей жизни.

– В детстве парикмахерская производила на меня такое же впечатление, как церковь, – сказал Лопес. – Было что-то таинственное в том, что парикмахер приносил специальный стульчик, и потом эта рука, сжимающая твою голову, точно кокосовый орех, и поворачивающая ее во все стороны… Да, это настоящий ритуал, вы правы.

Они стояли, облокотившись о перила борта, разглядывая далекий горизонт.

– Парикмахерская и в самом деле чем-то походит на храм, – сказал Медрано. – Во-первых, разделение полов придает ей особое значение. Парикмахерская подобна бильярдным, или общественным туалетам, или совокупности тычинок, она возвращает нам своеобразную и необъяснимую раскованность. Мы попадаем в обстановку, совершенно отличную от уличной, домашней или обстановки общественного транспорта. Мы уже не остаемся после обеда одни, и нет уже кафе с отдельными залами для мужчин, но кое-какие свои оплоты мы еще сохраняем.

– И вдобавок запах, который узнаешь в любом уголке земли.

– Должно быть, оплоты эти существуют для того, чтобы мужчина, не скрывающий своей мужественности, мог снизойти до эротизма, который сам, и, возможно, без оснований, считает свойственным лишь женщинам и который он с негодованием отверг бы в любой иной обстановке. Массажи, компрессы, духи, модельные прически, зеркала, тальк… Перечислите все это, не упомянув о парикмахерской, и вам на ум сразу придет женщина.

– Конечно, – сказал Лопес, – это лишний раз подтверждает, что мы, мужчины, слава богу, ни на миг не расстаемся с женщинами, даже когда остаемся одни. Пойдемте посмотрим на наших тритонов и нереид, атакующих бассейн. А может, че, мы тоже окунемся.

– Ступайте один, дружище, я пока пожарюсь на солнышке.

Атилио с невестой, картинно прыгнув в воду, во всеуслышанье объявили, что вода ужасно холодная. Расстроенный Хорхе отыскал Медрано и пожаловался, что мать запретила ему купаться.

– Ничего, вечером искупаешься. Вчера тебе нездоровилось, а ты сам слышал, что вода ледяная.

– Никакая не ледяная, а просто холодная, – сказал Хорхе, любивший точность. – Мама всегда велит мне купаться, когда совсем не хочется…

– И наоборот.

– Точно. А ты, Персио-лунатик, тоже не купаешься?

– О нет, – ответил Персио, тепло пожимая руку Медрано. – Я не любитель, да к тому же однажды так наглотался воды, что двое суток говорить не мог.

– Ты все шутишь, – наставительно и недовольно заметил Хорхе. – А ты, Медрано, видел глицидов там, наверху?

– Нет. На капитанском мостике? Там никогда никого не бывает.

– А я видел, че. Недавно, когда выходил на палубу. Он стоял вон там, как раз у стекол; наверняка вертел штурвал.