Выкуп
Шрифт:
Далеко не сразу, но Инга уступила неотступному, обволакивающему, завораживающему обхаживанию Константина. Потом прервала связь. И снова уступила. А теперь, мучаясь от стыда и омерзения, понимала, что предала любимого и любящего мужа. Предала дважды! Первый раз – как женщина. И второй – позволив этому обаятельному мерзавцу думать, что станет его сообщницей!
После того, как она спросила: «За что ты, Костя, так ненавидишь Вадима?» – она больше не произнесла ни слова, пока они ехали в такси, входили в гостиницу, поднимались по лестнице в номер.
Глава 16
Таксист явно петлял по городу, расчитывая на то, что туристы-иностранцы не знают Гонолулу. Ни мужчина, ни женщина этой маленькой хитрости не замечали. Женщина молчала, глядя в окно, но явно ничего не видя, мужчина тоже глубоко задумался. Таксист чуть качнул головой: вот уж эти американцы – вечно у них какие-то проблемы… Для него все белые туристы были «американцами». То, что он и сам формально – гражданин Соединённых Штатов, этот пожилой азиат воспринимал как само собой разумеющееся, но «американцем» себя никогда не чувствовал.
А Костя и в самом деле, изредка поглядывая на Ингу, думал… Её слова – «За что ты ненавидишь Вадима?» – задели молодого человека. Но не только задели: стали для него откровением. Впервые он отдал сам себе отчёт о своих истинных чувствах к дяде. Да, он и в самом деле его ненавидит! Вот так-так! Но почему? Если бы он захотел ответить Инге, что бы он сказал?
В детстве он любил Вадима – простодушно и искренне, как любят дети. Бежал, раскинув руки, навстречу, а когда ребята во дворе говорили, что у него нет отца, он отвечал с гордостью:
– У меня есть Вадим! Он лучше, чем отец!
Он с самого детства так и называл дядю: «Вадим». Это уже потом, когда начал работать у Баркова в банке, стало неудобно так обращаться к президенту, хотя все конечно знали об их родстве. И Костя перешёл на «дядю», привык и уже даже оставаясь наедине, говорил Вадиму именно так.
Точно Костя не помнил, но кажется, рождение Олега его обрадовало так, словно это был его родной братик. Ревности тогда не было, Вадима он продолжал воспринимать, как отца. А потом, когда ему было одиннадцать или двенадцать лет, одна девчонка-воображала, которой он не дал покататься на велосипеде, сказала ехидно:
– Подумаешь! Мне папа получше купит! А твой Вадим тебе не настоящий отец. Ты у него – бедный родственник!
– Как это, бедный родственник? – удивился Костя и даже соскочил с велосипеда. Он ещё не понял значения этого выражения, но оно почему-то сразу задело его.
Девчонка скривила губы и ушла, бросив через плечо:
– Книжки читать надо!
Спасибо этой девочке: Костя стал усиленно читать русскую и зарубежную классику. И, надо сказать, постоянно натыкался на «бедных родственников» – очень часто именно осиротевших племянников. Кое-где их называли особенно обидно: «приживальщиками»…
Наверное с этого момента он и перестал бросаться навстречу Вадиму с радостным воплем. Стал сдержанным, и часто незаметно посматривал на дядю, стараясь определить – искренне тот говорит, или притворяется. Всё больше и больше Косте казалось: притворяется, делает вид! Мать, конечно, заметила перемену в мальчике, приставала с вопросами. А однажды Костя услышал – не случайно, специально подслушал, – как она говорила брату:
– Что с Костиком происходит, не понимаю! То твоё имя повторял через каждые пять минут: «Вадим то, Вадим это!» А теперь даже дерзить тебе стал!
Вадим тогда засмеялся, успокоил сестру:
– Так ведь растёт же мальчишка! Таких в старину называли «отроками» – первый порог к тому, чтоб стать мужчиной. Он просто стал стыдиться проявлять свои чувства. Не переживай, Люсенька, это вполне естественно.
Костя обиделся на «мальчишку» – он теперь во всех словах и действиях Вадима искал свидетельства снисходительности и пренебрежения к «бедному родственнику».
«Небось, своего Олежку «мальчишкой» не называет! – подумал зло. – Свой же сынок, родной!»
Именно в это время Костя стал часто думать о своём отце, так давно и неожиданно исчезнувшем. Представлял самые разные варианты их встречи…
Совершенно незаметно для самого Кости произошла трансформация его оценок всех действий Вадима. Теперь, чтобы дядя ни делал, племянник непременно видел некую «скрытую» сторону поступка. Если Вадим со своей семьёй ехал летом на море и брал с собой племянника, Костя думал: «Конечно, нужно же кому-то присматривать за Олежкой!» И когда дядя на пляже говорил:
– Костик, сбегай, купи мороженое себе и Олежке, – Костя про себя злорадно усмехался: «Точно, взяли, чтоб была их сыночку нянька!»
Но особенно он радовался – да, именно радовался зло, мстительно, – когда дядя отказывал ему в какой-нибудь просьбе. Костёр подозрения и обиды разгорался в его душе ярче и словно согревал его. Костя специально испытывал дядю: просил купить ему что-то очень дорогое или пойти с ним куда-нибудь именно тогда, когда Вадим был занят. Если Вадим соглашался – а это происходило часто, – Костя радовался дорогой покупке, если отказывал – радовался вдвойне. Правда, это чувство трудно было назвать радостью – скорее, злорадством. Ему даже хотелось получать отказы и утверждать в себе уверенность – Вадим не любит его, притворяется, чтобы использовать.
Сам же Костя, взрослея, совершенно сознательно и на полную катушку пользовался тем, что банкир Барков – один из самых богатых и влиятельных людей города, – его дядя. Лучший колледж, потом институт, поездки в молодёжные международные лагеря, зарубежные туры, собственная квартира, обставленная импортной мебелью и техникой. Теперь Константин вновь был любящим и преданным племянником – с виду. Понимал: всё его будущее связанно с Вадимом, именно дядя вытащит его на самый верх.
Бывали моменты – не часто, но бывали, – когда Костя испытывал что-то подобное угрызениям сосести. Это случалось, когда Вадим проявлял к нему особое внимание, даже нежность, бывал особенно доверителен. И Костя невольно думал: «А, может, я ошибаюсь? Может, он меня и правда любит?» Но тогда, чтобы оправдать себя, заглушить в себе сомнения, он с особой придирчивостью начинал выискивать в поступках и действиях Баркова корысть… Во время второй встречи с отцом Костя услышал слова, полностью освободившие его совесть от сомнений. Эдуард Охлопин, обрисовывая в общих чертах предстоящую экспро-финансовую операцию, сказал, понимающе усмехаясь и похлопывая сына по спине: