Чтение онлайн

Смуглое лицо опять задрожало, превращается в темное пятно. Голос удаляется, подпрыгивая.

— Спишь?

Ударили или показалось? Чьи-то глаза прорываются издалека.

— Не высыпаешься? Ну ладно, выйдем только. Темное пятно отвердело, и голос тоже.

— …Рядовой Андреев заснул на посту и тем самым допустил побег. Его судили — три года лишения свободы. Не в дисбат. В колонию. А в колонии…

Я догадался, что нужно сделать. Потихоньку вытащил из пилотки иголку. Зажал в пальцах так, чтобы не было видно, и начал покалывать левую руку. И темный диск лица впечатался в глаза, голос зазвучал в голове, твердый-твердый.

— …В результате Андреев на пятый день заключения покончил жизнь самоубийством. А теперь — международное положение…

Рука покраснела и разбухла. Но я видел, как «будили» засыпающих с моего призыва. Я избежал этого.

После обеда зачитали список заступающих в караул. Я был назначен дневальным в суточный наряд.

Заступающие в караул отделились, я побежал в душ стираться. Мыла нигде не нашел, драл ногтями свое хэбэ, расстелив его на цементном полу.

Закрытый охапкой формы, кто-то вошел тихо. Скинул принесенное на пол — открылось лицо, как из сизой, дрожащей копирки.

— Тебе стирать сказала… чисто-чисто.

— Кто?

— Дедушки сказала.

Рука моя мокрая отвердевает, хочется с треском прорвать это вздрагивающее лицо, на клочки его.

— Иди т-ты на… — выталкиваю из себя. — С-скотина! Пошел, ну?

— Мой не знай, дедушки сказала, мой не знай, — лицо комкалось, уменьшалось — он уходил спиной. Форму оставил.

Натянул на себя мокрое хэбэ и вышел под солнце. Нужно теперь найти крем, сапоги почистить. А где его взять?

Обошел казарму, остановился в тени, прислонился к белому тополю. Гладкая, холодная кора, пахнет так… Где, где взять этот крем?! Хоть бы не было подъема, как-нибудь, но чтобы не было, не надо… Как-нибудь. Дежурный бросил окурок в ружпарке… и желтые куски казармы повисают в воздухе, и оттуда сыплются все эти…

— Эу, солдатик! — над головой прошелестело. На балконе — над самым забором — сидит девушка в шортах, нога на ногу, и белое колено выпирает, круглое. На ноге сланец покачивается, шлепает по желтоватой пятке.

— Ты чего скучаешь? — выпускает из яркого рта вместе с дымом мягкий, расплывающийся сигаретный голос.

Ну где же, где крем взять?

Подъем объявили минута в минуту. Стою посреди беготни, криков, хриплых со сна.

— Чека! Бегом уборку делать!

— Эй ты, сюда и-ди!

— Михеев, ты долго чухаться будешь? Бегом мою койку заправил!

— Стоять, чека! — меня дернули сразу во все стороны. — Мамасалиев тебе хэбэ приносил? Где оно, не вижу… где оно, не вижу… где оно…

Ужин.

В окошко раздачи — там прыгает бледное лицо — летят миски, кружки.

— Лук давай, ты!

— Нет лука, не привезли.

— И-щи!

Дзянь-дзянь! Трах!

Сидящего со мной рядом хлобыстнул по уху сидящий напротив — удар прозвучал во мне, встряхнуло.

— Я тебе сказал подворотничок мне подшить? Упал, отжался сорок раз, пошел!

На полу хрипло дышало, ворочалось, а этот зажал кружку в руке и, наклонясь, стучал по чему-то твердому.

Тук! Тук! Тук!

— Я… кхя-ы… не успел.

— Не успел! Солдат должен успевать все!

Тук! Тук!

Потом стояли на крохотном плацу. Развод на службу. Караул, ощетинясь стволами автоматов, стоял тугим четырехугольником. Чуть поодаль — три ефрейтора-собаковода. Овчарки сидели у их ног и растягивали красные пасти, стреляя длинными мокрыми языками.

Прозвучала команда — замерли, впечатываясь в тишину. Из казармы быстрым шагом вышел тот самый капитан с темными глазами, командир роты.

«Здражлатовакапитан!» — тряхнуло тишину, голуби шарахнулись ввысь с пылающей от заката крыши, белым фейерверком закувыркались в синеве.

Капитан пошел вдоль четырехугольника. Остановился. Что-то сказал кому-то. Из строя вышел и пошел к казарме один из тех, что поднимали тогда, ночью…

— Отставить! — воткнулось ему в спину. — Я сказал: «Бегом!»

Солдат прижал локти и затрусил дальше.

— Отставить, на исходную! Солдат вернулся, скручивая губы.

— Бегом март! Отставить.

Капитан подошел к нему совсем близко. Губы солдата сразу вытянулись ровно, сомкнулись. А у капитана глаза прыгали.

— После развода зайдете ко мне, — отчетливо, вырезая каждое слово, проговорил командир.

Тот вдруг побледнел, кончики ушей тоже побледнели, и даже бледным был голос:

— Есть.

Капитан обошел караул и приблизился к суточному наряду. Замедлил шаг возле меня и, уже отходя, обронил тихо:

— Сапоги в порядок приведите.

«Чтоб сержант не услышал!» — догадался я.

Потом он отдавал приказ караулу. Держал согнутую ладонь у козырька и что-то говорил быстро. Долетало только:

— …Заступить… взять под охрану… не допустить… С грохотом, сверкая пряжками и сапогами, ушел заступающий караул. Стало тихо. Очень тихо стало… Очень тяжелая такая тишина навалилась. Через полчаса вернется старый караул…

Подошел Ахмедов, третий дневальный.

— Штык-нож давай, иди порядок наводи. — Встал на мое место у тумбочки с телефоном.

Мамасалиев уже тащил, согнувшись, ведро с водой на второй этаж. А полы там поуже, и коридор короткий… Вот сука. Иду искать ведро для себя, первый этаж мой. У входа ударился об взгляд дежурного.

— Где ты лазишь? Порядок кто будет наводить? Я?

— Нет ведра, — сказал я.

— Меня это волнует? И-ди! Две минуты тебе, время пошло.

Ну где, где его найти, проклятое? Хоть что-нибудь похожее на ведро!.. Сколько на свете ведер!.. Хоть какое-нибудь… где-нибудь… что-нибудь…