Чтение онлайн

Что, небольшая контузия? Пустяки. Что делал ты, комсорг Буцынь?

– Я смеялся вместе с другими.

Вместе с другими? Не важно, над чем смеяться, лишь бы вместе с другими. Не тебя упрекаю, комсорг Буцынь, я упрекаю себя. Не важно, над чем, только бы вместе с другими. Те, кто думал иначе, те молчали.

Бессловесные, тихие правдолюбцы. Я и сам был таким.

Не одобрял, но отмалчивался, зная, что если вступлюсь, никто мне голову не оторвет, разве что косо посмотрят, назовут подхалимом. На худой конец поколотят, может, сломают ребро. Но я не верил, что сломают ребро и все-таки молчал. Ох, как красиво мы умели молчать, бессловесные, тихие правдолюбцы! Нас было много.

Больше, чем бомбардиров с ореховыми скорлупками в карманах. Мы были сильнее. Если бы они не послушались по-хорошему, мы могли бы пустить в ход кулаки и одолеть их. Но мы молчали. Бомбардиры были едины, а мы разрознены. Хотя, в известном смысле слова, заодно. Наше молчание делало нас соучастниками.

Старый Павил научился себя сдерживать. Директору он больше не жаловался. Он знал, что этим ничего не добьешся. Он терпеливо сносил все. Старый Павил учил нас высшей математике.

Осенью мы поехали в колхоз. Сложив несколько стожков гороха для просушки, мы схоронились под ними.

Старый Павил, запарившись, пошел к меже скинуть лишнюю одежду. Обернувшись, он никого не нашел. Он расхаживал по полю в голубой тенниске и в не очень элегантных трусах, а мы лежали под стожками и давились беззвучным смехом. Старый Павил звал нас:

– Мальчики, мальчики!

Склонившись над стожком, попробовал кого-то вытянуть за ногу. Ужасно смешно, не правда ли? Старый Павил тоже улыбнулся, обнаружив нас. Он перестал улыбаться, когда его лягнули. Ужасно смешно, не правда ли? Нервы человека все равно что поводья игрушечной лошадки. А ну, пришпорим лошадку! Пошла, лошадка! Ох, ребята, потеха! Ахаха, ухуху, ихихи! В общем, ты был неплохим парнем, Ирбе, ведь ты же не хотел лягать по-настоящему, ты хотел лягнуть просто так, для острастки. Но не рассчитал. Всего-навсего не рассчитал. Где ты теперь?

– Ты же знаешь. Все товарищи знают.

Да, ты первым проделал тот путь, который сейчас совершает старый Павил. Тебя убило током в трансферматорном шкафу энергораздаточной станции. Ты работал, тебе дали время, час и пятнадцать минут, потом должны были подключить высокое напряжение. У тебя остановились часы, ты задержался, и дежурный включил линию. У остальных часы шли нормально. У дежурного тоже. Ты увлекся работой и, .взглянув на циферблат, не заметил, что время остановилось, что вода перехлестывает через шлюзы. Может, у твоих часов не было секундной стрелки, тогда нелегко заметить остановку. Стрелки движутся медленно, глаз человеческий несовершенен. Может, ты забыл их завести? Может, рядом не оказалось друга, кто бы мог подсказать тебе, что часы стоят. Если друг не подскажет, что часы твои стали, такой друг ничего не стоит. Откроются шлюзы, и провалишься в кромешную тьму. Меня не было рядом, я был далеко, но мне пересказывали этот случай до мельчайших подробностей. Тебя убило током в трансформаторном шкафу энергораздаточной станции. Говорят, ты сам виноват. Не останавливать же всем часы изза того, что у тебя остановились. И тех, кто делает часы, тоже не упрекнешь. Говорят, ты не проверил часы. Раз человек не проверил часы, отлично зная, что жизнь его зависит от бега времени, значит, в душу такого человека закралась ошибка. Где она, та ошибка, которая погубит меня? Не сидит ли она во мне с той поры, когда я видел, что лягают моего учителя, а я смеялся? Мне вдруг показалось, что я обнаружил в себе врага.

– Кто ты такой, Лиепа?
– спрашивают меня,

– Инженер. Тяну на себе весь завод.

– Да, знаю. А помнишь?

Конечно, это была случайность. С таким же успехом на месте старого Павила мог оказаться кто-то другой.

Но знали мы или не знали, что в учительской остался только наш старик и что он скоро должен спускаться по лестнице? Чего не помню, того не помню. Сдается мне, это была простая случайность. Мы стояли на верхней площадке и поплевывали вниз, в узкий пролет лестницы. Интересно было наблюдать, как плевок, вертясь, раскручиваясь, падал вниз. Плик - доносилось каждый раз. На лестнице послышались шаги, но вскоре затихли - наверное, и старый Павил прислушивался к странным "пликам" снизу. Он просунул в пролет голову, чтобы посмотреть, что там такое. Вверх, вниз. Откуда?

Что? Почему? Плевок шлепнулся прямо на лоб. У меня сейчас такое чувство, будто мы оплевали его мысли. Не только высокий, бугорчатый, математический лоб, но самые мысли его! Какая мерзость, плевать на мысли человека лишь потому, что ты стоишь двумя этажами выше.

Старый Павил достал из кармана платок, вытер лоб.

Мы затаили дыхание. Старый Павил не бросился ловить нас, наказывать. Не пожаловался и директору. Даже не взорвался. Старый Павил был благороден. Его единственной заботой было научить нас высшей математике.

Старый Павил в нас верил. Это все мальчишеские шалости. Образумятся со временем. Станут людьми. Образумимся? Станем людьми? Но когда же, когда? Когда начинается человек? Можешь ты сказать: завтра я начинаюсь? Буду чистый и светлый, как солнце. О нет, завтра слишком рано, лучше я начнусь с послезавтра!

А почему с послезавтра? Куда торопиться, мне еще коечто надо оплевать да лягнуть одного-другого-третьего, на это уйдет по крайней мере неделя, а уж через неделю тогда я начнусь. Но я-то лучше их, я начнусь через час! Что, неужели через час? К награде его, к награде!

Когда начинается человек? Скотина тупо глядит, как убивают другую скотину. Хитрая рыба не заглотит крючок - пусть на него клюнет другая. Овцы сигают через перекладину лишь потому, что сиганул баран. Истины просты, высшая математика - штука сложная, особенно если взяться за нее с середины. Даже буханку хлеба не начинают с середины! Неужели не ясно? Человек не станет тупо смотреть, когда убивают другого.

И язык иной раз может заменить кинжал. Но неужели человеку всегда необходима подсказка? Если он плавает у крючка - тогда другое дело. Только овцы сигают за бараном, когда перекладину уже сняли. А человек?

Много мыслей теснилось в голове, пока я шел за гробом учителя.

Старый Павил был выше нас. Лишь теперь по-настоящему я оценил его мужество. Без колебаний, с жаром душевным исполнял он свой долг. Несмотря на то что сзади сыпались скорлупки, несмотря на то что лягались, плевали на него. Несмотря на все это, старый Павил без колебаний, с жаром душевным исполнял свой учительский долг.

Старый Павил умер. Мне стыдно, что я лишь по воле случая оказался на его похоронах. Больно. Такая потеря. Я взрослый. Я знаю, когда подводится черта. Под чертой ставится оценка. Положительная, отрицательная.

Пока не подвели черту, можешь расставлять числа по своему усмотрению. Слова - сложны, числа - просты.

Только нужно знать математику. И начинать считать - прямо сейчас, сегодня. Может, завтра будет поздно.

Я не хочу оказаться рядом с нулями. Но больше всего я боюсь остаться равнодушным.

Когда я вернулся домой, в ушах еще звучала траурная мелодия. У калитки я нечаянно обронил носовой платок, и какой-то мальчуган его поднял.

– Дяденька, возьмите, вы потеряли!

Это я-то дяденька! Ха! А что, если - да? Я остановился, запрокинул голову и посмотрел на небо. В погожий ли день проводили старого Павила в его последний путь?