Чтение онлайн

–  Зови его, Алла, - сказал Апыхтин, стряхнув с себя задумчивость.
– Поговорим.

Через минуту в дверь протиснулся мужичонка в заношенном костюме и с целлофановым пакетом в руке. Он остановился у самой двери, не решаясь даже закрыть ее за собой - на случай, если сразу получит от ворот поворот.

–  Проходите, пожалуйста!
– Апыхтин поднялся и широким жестом, для которого едва хватило пространства кабинета, показал вошедшему на место у низкого журнального столика. Он сам покинул свое высокое кресло, в котором возвышался над кабинетом, и великодушно сел с просителем на равных, в стороне от председательского полукруглого стола. Эта самая его полукруглость да еще то обстоятельство, что на столе не было ни единой бумажки, ни одного, самого завалящего, документа, всегда почему-то подавляли людей незначительных, случайных, пришедших не предлагать, а просить.

Апыхтин опустился в низкое кресло, откинувшись на спинку так, что оказался почти в полулежачем положении. Поэт же осмелился присесть лишь на самый краешек кресла. Свой затертый белесый пакет он положил на колени, сделал судорожное глотательное движение горлом и затравленно посмотрел на Апыхтина, не решаясь произнести ни слова.

–  Да вы садитесь удобнее, - сказал Апыхтин.
– Поговорим, посудачим. У вас как со временем? Найдется минут пятнадцать-двадцать?

Для мужичка это предложение было столь диким, столь неожиданным, что он опять, не произнеся ни слова, лишь как-то глотательно кивнул.

–  Конечно, - наконец выдавил он из себя.
– Найдется.

–  Вот и отлично!
– обрадованно сказал Апыхтин. Он прекрасно сознавал, какое впечатление производят подкрепленные должностью его полноватость, темный костюм, опять же борода.
– Чай? Кофе? Или, может быть, коньячку?

–  Чай, если можно, - выдавил из себя поэт, но успел, успел в доли секунды заметить Апыхтин мимолетную искорку в его глазах и твердо, безошибочно понял, что счастлив был бы тот глоточку коньячку, не чай ему был нужен, не кофе. Но Апыхтин продолжал умело и ловко лепить ту легенду, тот образ, тот рассказ, который, как он был уверен, много раз прозвучит и со страниц газет, и с экрана телевизора, когда он же, Апыхтин, попросит директора студии дать пять минут поэту, когда попросит редактора газеты дать поэту четвертушку полосы и тот взахлеб, искренне и благодарно сотню раз вспомнит и эту рюмку коньяку, и надежный банк «Феникс», и щедрого, великодушного его председателя, мецената, спонсора и дарителя.

–  А может, по глоточку?
– Апыхтин показал пальцами расстояние, равное примерно ста граммам в стандартном стакане.

–  Ну, знаете, если уж это самое… То оно, конечно… Может, вроде того что и неплохо бы… - Поэт смотрел на Апыхтина почти с ужасом - не хватил ли чересчур.

–  Вот это здорово, это по-нашему!
– Апыхтин нажал неприметную кнопочку, и в дверях тут же возникла Алла Петровна.
– Аллочка, нам, пожалуйста, коньяк, кофе… Ну и сама чего-нибудь придумай.

Не произнеся ни звука, Алла Петровна исчезла, как бы испарилась, будто и не было ее вовсе.

–  Итак, вас зовут… - Апыхтин замолчал.

–  Серафим Иванович. С вашего позволения.

–  А фамилия?

–  Чувьюров. Чувьюров моя фамилия.

–  Слышал, - соврал Апыхтин совершенно спокойно.
– Знаю ваши стихи. Ведь вы член Союза писателей?

–  Да уж лет двадцать! Семь книг вышло… Но, знаете, все при советской власти. С переменами в общественной жизни книжки… приказали долго жить.

–  Книжки кончились, но дух-то остался?!
– гневно воскликнул Апыхтин.

–  Не поверите… Пишется… Как в молодые годы! Да что там юность, молодость, зрелость… Лучше пишется - сильнее, безогляднее.

Апыхтин не ответил - в кабинет вошла Алла Петровна и внесла на подносе две чашечки растворимого кофе, лимонные кружочки, посыпанные сахаром, коньяк. По острому взгляду, который поэт бросил на бутылку, Апыхтин понял, что тот оценил и качество коньяка, и то, что бутылка открыта всего минуту назад, и то, что тонкие стаканы на подносе достаточно емкие, в них наверняка войдет граммов по сто пятьдесят. Еще не выпив ни глотка, не вдохнув запаха коньяка, Чувьюров вроде как слегка захмелел.

–  Представляете, две книги были набраны в Москве, в разных издательствах! Две книги! Итог жизни! И оба набора рассыпали. Невыгодно, говорят. Пишите, говорят, детективы!

–  Значит, надо писать детективы!
– подхватил Апыхтин, щедро наливая коньяк в стаканы. Знал искуситель, твердо знал, что и об этом сложатся легенды, и о глотке коньяка будут стихи в его честь.

–  Детективы - особая статья, - печально заметил поэт, поднимая свой стакан.
– Изобретательный ум, взгляд на жизнь… Как бы это выразиться…

–  Не столь трепетный?
– уважительно спросил Апыхтин, и это был его первый выпад, неосторожный, незапланированный.
– Выпьем, - сказал он, уходя в тень, не настаивая на своем вопросе, а даже как бы о нем и позабыв.

Поэт выпил до дна, замер на какое-то время, прислушался к себе и, словно убедившись, что все получилось так, как и задумывалось, с облегчением поставил стакан на столик.

–  Да, можно и так сказать, - проговорил он уже твердо, даже с некоторым вызовом, видимо, коньяк придал ему уверенности в том, что живет он достойно и по совести.
– Не столь трепетный. Это вы правильно изволили заметить.
– В его словах зазвучали нотки горделивой церемонности.

–  Итак - деньги?
– Апыхтин безжалостно оборвал поэта, уже готового излиться чувствами, мыслями, а то и стихами.

–  Да, Владимир Николаевич, да… С сожалением приходится признать, что мы пришли к тому времени, когда все упирается в деньги.

–  Для этого не надо было никуда идти, - жестко заметил Апыхтин - поэт ему надоел, а кроме того, легкий, почти неуловимый выпад Чувьюрова почему-то его задел, он почувствовал, что старикашка, сидящий перед ним, бывает другим - горделивым, обидчивым, под хмельком даже готовым оскорбить человека, который отнесется к нему недостаточно уважительно.
– Для этого не надо было никуда идти, - повторил Апыхтин.
– Всегда и все рано или поздно упиралось в деньги. Разве вы этого не знали раньше?

–  Как-то о другом были мысли, - ответил поэт, и эти слова тоже не понравились Апыхтину - в них прозвучала почти неуловимая нотка превосходства. Дескать, вы о деньгах, а мы внизу-то о духовном помышляем, может быть, даже о возвышенном.

–  Главное, чтобы были мысли-то!
– рассмеялся Апыхтин, осаживая поэта.
– О чем пишете, Серафим Иванович?

–  Как вам сказать… - Коньяк разбирал старикашку все сильнее, и теперь у него уже пошли жесты - этак раздумчиво он раскрыл мятую, как у обезьянки, ладошку и отвел ее в сторону.
– Знаете ли, поэтическое восприятие жизни, художественное осмысление происходящего, объяснение в любви к этому прекрасному миру… - Поэт развел в стороны обе ладошки, как бы показывая Апыхтину тот мир, о котором он пишет с любовью, может быть, даже с восторгом, мир, ему, банкиру, недоступный.