Вьюга
Шрифт:
Тягостное, недоброе предчувствие с утра не покидало узника, щемило душу. Иван Исаевич немного отлежался, стало ему лучше. Очень хотелось снять кандалы, разуться, дать отдых ногам — с самой Москвы не переобувался. Он попробовал оковы, мертвой хваткой сжимавшие ноги у щиколоток, помрачнел и в приступе ярости стиснул зубы и лег ничком на солому.
В караулке послышался шум, разговоры. Дверь в комору приоткрылась, и вошел саженного роста мужик. Он опустил на пол мешок, в котором звякнуло железо. Следом другой внес небольшую походную наковальню. У дверей с плетью стал Ефимко Киса.
Мужик, что внес мешок, вытащил из него тяжелую толстую цепь с массивными оковами, изготовленными будто на медведя.
— Ну-ко, подымись, человече! — сказал мужик. — Велено перековать тебя!
Болотников вскочил, прислонился к стене, с ненавистью глядя на мужика и на новые кандалы, которые по виду были много тяжелее старых.
— Боитесь, что убегу?
— Не перечь. Воевода наказал перековать, — повторил мужик.
— Делай, как велят! — прикрикнул Киса, зло блеснув глазами.
Болотников молча стоял. Киса отошел от двери. В комору ввалились двое широкоплечих молодцов в одних холщовых рубахах. Они проворно схватили узника, положили на пол. Он повел было плечами, но руки ему заломили, связали. Суставы хрустнули. Кузнец принялся за дело. Снял старые кандалы и, ловко орудуя молотом, набил новые. Потом сложил инструмент и старые оковы в мешок и пожелал:
— Носи на здоровье! Век не сносятся! Обнова — что надо!
Кузнец, его подручный и Киса ушли. Молодцы в холщовых рубахах развязали узнику руки и тоже вышли, беспокойно оглядываясь. Снова загремел засов. Иван Исаевич сидел на охапке соломы темнее тучи, весь охваченный колючей и бессильной злобой.
Поздно вечером в съезжую пришли Ефимко Киса, пятеро стрельцов, воевода и сотник. Воевода и Петрищев пошатывались, от них пахло вином. Данила Дмитрич сам отодвинул засов и дал знак Кисе и стрельцам входить в комору.
Болотников почуял недоброе, хотел вскочить на ноги, но не успел: навалились стрельцы. Он все-таки изловчился, сунул одному кулаком в челюсть. Стрелец лязгнул зубами и упал к ногам воеводы.
— Руки, руки ему вяжите! — крикнул воевода.
Ему скрутили руки, придавили к полу плечи, ноги, голову — не шелохнешься. Кружка с водой опрокинулась, на хлеб кто-то наступил ногой…
— Добро! — сказал воевода. Фонарь в его руке покачивался. Из караулки в окошко смотрел сотник.
— Что удумал, воевода? Какое злодейство? — хрипя выдохнул Болотников, все еще делая попытку освободиться из лап стрельцов. Ему зажали рот. На грудь навалился Киса, ощерившись злобно, по-собачьи. Иван Исаевич увидел в руках Ефимки лезвие небольшого узкого ножа, инстинктивно закрыл глаза. Но палач пальцами разомкнул ему веки…
— А-а-а! — жуткий крик узника прозвучал под низким потолком.
В тон ему с улицы отозвалась вьюга:
— У-у-у!
Тяжело дышали стрельцы, стараясь не глядеть на лицо узника. Словно загнанный волк, озирался Киса, взгляд блуждал, руки дрожали. Воевода торопливо выбежал из коморы. Следом за ним поспешали стрельцы и палач. Один стрелец придерживал рукой разбитую челюсть. Изо рта сочилась кровь.
Все ушли. В съезжей остались только двое караульных — пожилой стрелец Иван и молодой — Яшка. Они посмотрели друг на друга и перекрестились. Иван шепнул:
— Господи, какая мука…
Яшка молчал. Он встал с лавки и опасливо посмотрел в окошко. Узник лежал навзничь и тяжело дышал. Яшка вздрогнул, отпрянул от окна:
— Жалко его…
— Жалко, — вздохнул Иван. — Все же человек, божья тварь.
— Силища у него — железная! Не стонет. Единый только раз крикнул.
— Такие стонать не обучены. Они, брат, все могут перенести, — тихо говорил Иван. — А дай-ко, поднесем ему водчонки! Все легше станет, ежели выпьет.
— Что ты! Убьет!
— Не убьет. Он ведь слепой. И руки связаны. Да и, поди, в чувство еще не пришел.
— Видал, как Тихона треснул? Верно, ни единого зуба во рту не осталось.
— Ничего. Поймет, что не худо делаем ему.
Иван прислушался, запер дверь в сени на запор, вынул из-за пазухи полуштоф, оловянную чару и пошел к узнику. Яшка — за ним.
При свете фонаря оба разглядели на лице узника два темных пятна вместо глаз. По вискам струилась кровь.
— Ну, мастера заплечные. Что дале будете делать? — глухо, с ненавистью выдавил из себя узник.
— А развяжем тебе руки, чтобы было легше. Все ушли, остались мы, караульщики. Зла тебе не учиним. Только ты не дерись, не все стрельцы одинаковы. Не всех бить можно. Не будешь драться? Водочки мы тебе нальем. Выпей — полегчает.
Болотников сказал:
— Ладно, развязывайте руки…
Он повернулся к ним спиной, и Яшка ножом перерезал веревку. Узник сел, чуть раскачиваясь, дыша трудно, с хрипеньем:
— Нет ли тряпицы какой?
Иван пошарил по карманам, потом выдернул подол своей исподней холщовой рубахи, отодрал от нее лоскут, подал узнику. Тот стал утирать кровь на лице, стараясь не затронуть пустых глазниц. Стрельцы с содроганием отвернулись.
Иван налил водки в оловянный стаканчик:
— Возьми чару, выпей!
— Что? — крикнул узник. — Зелье? Отрава?
— Да нет, господи спаси! Водка!
Узник помолчал, а потом протянул руку:
— Ладно, давай!
Он выпил водку, уронил пустую чарку на пол и лег. Немного погодя заговорил глухо:
— Чую, вы люди не худые. Не всю душу растеряли на заплечных делах… Откроюсь вам, скажу вот что, — он с усилием приподнялся на локте, повернул к ним обезображенное лицо. — Передайте народу, что я — Болотников Иван… Исаевич нахожусь тут. А почему нахожусь — царю враг. Шел за правду народную, супротив его да бояр. Было у меня в прошлом году войско немалое из простых людей. Хотел воли для всех добиться, — он повысил голос. — Думку имел сделать так, чтобы народу жилось лучше. Да вот, — он опустил голову, — пересилили меня бояре с царем… Схватили, пытали, сюда привезли… и глаза… глаза выкололи. Боятся, видно, моего взгляда. Все боятся! И царь, и воевода ваш, и московский сотник, что меня сюда вез… Видать, я и в оковах для них страшен!