Вьюга
Шрифт:
А Аннабиби не могла произнести ни слова — язык вдруг распух, шершавый стал, как кошма; она сидела, тяжко отдуваясь, не в силах даже взглянуть на хозяйку.
Когда старая Аннабиби выходила из своей кибитки, сомнения не мучили ее. Она знала одно — надо скорее сказать Дурджахан, иначе несмываемое пятно позора навеки ляжет на ее старую кибитку! Какая-то неизвестная, но огромная сила придала решимости ее сердцу и быстроту ногам, и старуха мигом очутилась у кибитки Дурджахан. А вот сейчас, сидя с хозяйкой лицом к лицу, Аннабиби вдруг утеряла всю свою решительность, и не было у нее сил вынести приговор этому дому.
«Поджечь чужой дом и уйти? Оставить Дурджахан в горящем платье? О всевышний, за что обрек ты меня быть палачом?!»
Старая Аннабиби сидела и молчала. Безмолвствовала и хозяйка, понимая, что ее ждут недобрые вести. И только когда из глаз старухи ручьем покатились слезы, Дурджахан не выдержала и схватила ее за плечи.
— Говори, с чем пришла!
— Ой, не могу! — простонала Аннабиби.
— Говори! Пусть обрушится небо, пусть лопнет земля, все равно говори! Утри свои слезы и скажи.
Аннабиби вытерла мокрое от слез лицо, вздохнула и произнесла дрожащим голосом:
— Дурджахан, давай не будем женить детей!
Хозяйка, сидевшая возле очага на корточках, так и плюхнулась на пол. Все смешалось у нее в голове, перед глазами поплыли какие-то круги… Она не сразу нашла в себе силы спросить:
— Вы что, получили какие-нибудь вести?
— Да нет… Просто решили отказаться…
— Это что же, внук ваш решил?
— Внук?.. Внук, он еще ничего не говорил…
— Чего ж вы тогда спешите? Жениться — ему!
— Он что ж? Он согласится. Раз мы все решили…
— Пусть тогда сам придет и скажет!
Женщины умолкли. Положение у Аннабиби создалось безвыходное: хочешь не хочешь, а надо наносить удар. Старуха вздохнула:
— Ничего не поделаешь, придется напрямик сказать… Не хотела я этого, Дурджахан, аллах — свидетель, не хотела, да, видно, иначе не выйдет у нас с тобой ничего. Слава плохая у твоей дочери! Не смогу я взять ее в дом! — Старуха попыталась решительно подняться с места, но Дурджахан, в полубеспамятстве от услышанного, всей тяжестью навалилась ей на плечи.
Старуха поддержала ее, усадила… У Дурджахан все плыло перед глазами, и, чтобы не упасть, она оперлась руками о землю. Аннабиби дала ей холодной водички. Дурджахан стало чуть полегче, и она смогла взять себя в руки.
— Ну, говори, гостья, послушаю, какие слухи про дочку мою идут?
— Избавь ты меня, Дурджахан! Каково тебе слушать-то?
— Ничего, хоть и замертво повалюсь, все равно — правду знать должна! Я мать. Говори, тетя Аннабиби, не отпущу я тебя, пока всего не скажешь!
И старая Аннабиби рассказала ей все, что услышала от Бессир. Не скрыла и того, что Бессир поспешила и невестку ее уведомить о новости.
Дурджахан выслушала старуху молча и, выслушав, так же молча стала рвать на себе волосы. Встала, качаясь, подошла к сложенной в углу постели и опустила на нее голову.
Аннабиби горестно поглядела на беднягу, вздохнула и пошла к двери.
Дурджахан не помнила, долго ли простояла она так, рыдая, спрятав лицо в подушках.
— Мамочка! Ты что? — услышала она вдруг встревоженный голос дочери. Дурджахан резко обернулась. Жадно взглянула в лицо Мелевше.
— Это ты, доченька?.. Давай-ка сядем…
Они сели друг против друга.
— Ты ведь единственная у меня, — сказала Дурджахан, и голос у нее задрожал. — Нет у меня никого дороже, да и для тебя я — самый близкий человек… А может, не так это, доченька? Может, ты… с каким-нибудь парнем?.. А, доченька? Скажи правду — не было этого ни с кем?
— Что ты, мама? С чего ты взяла?!
— Скажи, дочка! Скажи, милая, не таись от матери! Может, беда случилась? Может, не уберегла себя? Не бойся, доченька, я тебя в город свезу, к доктору! Никто и знать не будет!
— Мама! Замолчи! Что ты говоришь! Я чище росы, белей хлопка!
— Ты с Гандымом не переписывалась, дочка?
— Никогда! Я к такому и на сто шагов не подойду!
— Хорошо. Тогда все понятно. Тогда я прямо к Горбушу-ага!
Горбуш-ага один сидел в помещении партячейки, и Дурджахан, боясь, чтоб им не помешали, сразу же приступила к делу. Пока она рассказывала ему о приходе старой Аннабиби, у нее еще хватило сил сдерживать слезы, но когда она упомянула имя Бессир, этой клеветницы, негодяйки, в корыстных целях старающейся опозорить ее невинную дочь, то не выдержала — зарыдала.
— Ладно, Дурджахан, успокойся, — невозмутимо сказал Горбуш-ага. — Тут все ясно, это не просто бабья сплетня, это намеренная клевета, травля, за это можно и прив-лечь. Бесятся, что калыма лишились. Я сейчас пошлю и за старухой, и за Бессир с Пудаком. Разберемся.
Первой явилась старая Аннабиби. Пришла и тихонько села в уголке.
— Аннабиби! — обратился к ней Горбуш-ага. — Ты решила отказаться от родства с Дурджахан. В чем причина?
— Причину я сказала Дурджахан.
— А внука своего ты спросила прежде, чем вести такой разговор?
— Спросила…
— И что ж он?
— Он сказал, чтоб, пока не вернется, разговоров не начинать…
— Чего ж ты его не дождалась?
— А зачем ждать? Жди не жди, породниться нам никак невозможно.
— Из-за того, что Бессир наплела?
— Да.
— Ты, стало быть, ей поверила?
— Ну… поверила…
— Ясно. Сейчас она сюда явится. Сможешь ты ей в лицо сказать все, что она тебе болтала?
— Да хоть дважды! Мне чего таиться — не я слух пустила!
В дверях появилась Бессир. Остановилась, презрительно оглядела собравшихся.