Чтение онлайн

Три дня ушло на то, чтобы убедить себя в том, что это была просто игра усталости со светом, ты ведь уже дважды ошибался, Хрипунов — тогда, в морге, и потом еще раз — уже в клинике, когда Арсен прислал новенькую модельку на ринопластику, нос ему, видите ли, ее мешал, и тебе показалось, что есть что-то общее, и если откорректировать скулы парой имплантов… Хорошо, что это был Арсен, и все мирно закончилось парой бесплатных силиконовых протезов, которые пришлось вмонтировать ничего не понимающей красотке в ее кукольную, недоразвитую грудь. С новыми скулами и кремнийорганическим бюстом она стала похожа на карикатурную шлюшку из советского журнала «Крокодил», Арсен был на седьмом небе, и даже, кажется, переспал с ней два раза подряд, изменив своему священному долгу профессионального сводника … Ты хочешь еще одну жестокую пародию, а, Хрипунов?

На четвертый день он стоял у той самой общажной двери (номер шестьдесят восемь), пытаясь затолкать обратно многоугольный воздух, и, слава частному сыску, знал о той, что крикнула в ответ на его стук — щас, минуточку! — практически все. Имя: Анна Александровна Аной. Год рождения: 1981. Место рождения: город Николаевск, РФ. Паспорт: 56 94, № 541300. Место учебы, курс, по мнению педагогов, ближайшим окружением характеризуется, свободное время привыкла проводить… Хрипунов не знал только одного — правда ли, что линия ее скул и носо-лицевой угол…

Дверь негромко ахнула. Черный свитерок, тощие джинсы, негустой хвостик какого-то жалкого, буро-мышиного цвета, удивленные глаза, почти белые, почти прозрачные, почти неуловимо приподнятые к вискам — простите, вы ко мне? Хрипунов молча взял ее за плечи и развернул лицом к свету.

Правда.

Правда.

Правда.

Хрипунову почему-то казалось, что это будет невероятно сложно, заранее нагромождены были какие-то несусветные турусы на колесах, какая-то грандиозная, чуть ли не геббельсовская брехня про Париж и мировую карьеру супермодной супермодели — вся эта паточная предпостельная болтовня, взрослая замена детского затаенного соблазна — девочка, хочешь сниматься в кино? Но она даже не дослушала, кажется, согласилась на операцию — на операцию! — после первого же условного букета, после единственного неловкого чаепития в отвратительной модной кофейне, Хрипунову показалось, что кофейня будет уместнее — шумное дневное заведение с влюбленными парочками, вертлявыми девицами и коричными сердечками на толстых шапках скверного капучинно. Что показалось ей — неизвестно, кто вообще может понять женщин, что они сами могут понять? Но Анна согласилась, как соглашалась почти со всем, что говорил и делал Хрипунов, он мимолетно подумал — как мама, и еще — фактура, конечно, подходящая, но одной операции явно будет недостаточно, губы придется корректировать, менять линию лба, разумеется, ринопластика, кончик носа никуда не годится, но скулы, господи! Весь лицевой скелет!

Аркадий Владимирович! А вы в Париже когда-нибудь были?

Заглядывает в глаза, как дворняжка, как будто заранее в чем-то виновата, и заранее готова к недовольному пинку, виляет маленькой душой, припадает на слабые лапы, и не надеясь понравиться, и не смея на это надеяться. И потом к чему тут Париж, я бы спросил — а какого черта, Аркадий Владимирович, вам от меня нужно? Зачем вы будете пластовать мое лицо ни за что ни про что? Что вы вообще себе позволяете?

Грязный, душный город, битком набитый немцами и японцами. К тому же француженки кривоноги и скверно пахнут.

Мгновенно пригасла, даже съежилась испуганно, звенит неосторожной ложечкой по краю чашки и пугается еще больше, до бледности, до обморока, до дурноты. В сущности — некрасивая. В сущности — провинциальная. В сущности — я совершенно не знаю, что у нее внутри. И еще больше не знаю, что будет дальше.

Первая операция прошла удачно, но с ринопластикой, впервые в хрипуновской практике, что-то получилось не так, видимо, он слишком поторопился, или чересчур переволновался, но отеки сходили тяжело, Анна безропотно мучилась от тихой непрерывной боли, и как-то само собой вышло, что Хрипунов привез ее из клиники не в общежитие, а к себе, в квартиру на Аэропорте, огромную и необжитую, как вокзал. Так быстрее пройдет реабилитация, Аня, потому что нос, к сожалению, придется делать еще раз. Результат меня, честно говоря, не вполне устраивает. Точнее, не устраивает вполне. Она снова не возразила, опухшая, черно-желтая, с громадными кровоподтеками под измученными глазами. Про супермодельное супербудущее они больше не говорили, в сущности, Хрипунов кромсал ее, как вивисектор, как в детстве резал дяди Сашины трупы, не спрашивая, не ожидая возражений.

Импланты в области подбородка. Лазерная шлифовка — шесть процедур. Восстановительный период четыре недели. Миостимуляция — пятнадцать сеансов. Месяц перерыва. Мезотерапия — десять, нет двенадцать инъекций. Три недели на ожидаемый результат. Стволовые клетки. А теперь еще разочек сделаем рентген. Две недели. Еще одна операция, третья. Они жили в одной квартире, как несуществующие соседи, в клинике Хрипунов лаконично сказал — моя племянница, а мог бы и вообще ничего не объяснять, каждый день он уезжал на работу, возвращался, она выходила к дверям, скособочив голову от радостного смущения и он, не раздевшись, не опомнившись, прощупывал ее лицо холодными, жадными пальцами сумасшедшего слепца, проминал, как будто хотел вылепить заново, как будто что-то мог изменить. Потом переводил дух и коротко распоряжался — селен больше не пить. С завтрашнего дня — двухнедельный курс энтеросгеля. Она отпускала глаза, послушно кивала, и каждый раз Хрипунову казалось, что он забыл сделать что-то очень важное. Сделать или сказать.

Однажды утром он проснулся от отвратительного запаха, тошнотворно-сладкого, знакомого, было часов пять — рано даже для него, для первой чашки кофе, первой сигареты, он любил бывать по утрам один, да, собственно, он всегда и был один — Анна, бросившая институт, (давай выбирать, девочка — или одно или другое) вставала не раньше одиннадцати, экономка приходила в десять, все жили в разных измерениях. Каждый — в своем. Пахло все сильнее, и Хрипунов нехотя вылез из постели. Упражнения для кистей рук. Десять, десять, восемь… Ледяной душ. Лезвие с тихим хрустом ползет по щеке, сизоватой, худой — по-хорошему, при такой щетине бриться надо два раза в день, но лень. Хоть что-то могу я в жизни делать неправильно? Crave воткнул в лицо миллион цитрусовых иголок. Но чем это воняет в доме, черт возьми?

На темной предрассветной кухне сидела Анна, в сизом табачном нимбе, на столе — две тарелки с манной кашей, крутой и круглой, как коленка привокзальной буфетчицы, две дымящиеся чашки с чаем, маленькая заполошная свечка, заплакавшая синее блюдце. Хрипунов взял свою порцию, вывалил в мусорное ведро, отобрал у Анны сигарету, отправил туда же, сел напротив, жадно, обжигаясь, закурил.

Ненавижу манную кашу. С детства.

Она помолчала, собираясь с силами, а потом виновато сказала — сегодня полгода, как мы знакомы.

Хрипунов поднял глаза от пепельницы — те же джинсики, тот же свитерок, даже хвост стянут той же аптечной резинкой, только волосы стали лучше, налились живым рыжеватым блеском, да за окном летит на фонарный свет мартовский снег, жалкий, грязноватый, сиротский. Полгода. Он встал и в первый раз за все это время обнял ее, прижал к себе, головой к животу, как маленькую, пробормотал успокоительно, чувствуя, как прыгают под ладонью острые плечи — прости меня, ребенок, я, правда, не хотел, ну прости, потерпи еще самую малость…