Чтение онлайн

С детства мне не приходилось влезать куда-то через окно. В тридцать пять детские навыки никак не могли помочь, но после крика Бадоева я сорвался к кухне с такой скоростью, перелез через подоконник так быстро, как в свои шесть-семь не мог и мечтать.

Пальцы не чувствовали острого стекла и свежего пореза. Рубашка зацепилась за какой-то осколок, но я рванул внутрь, не обращая внимания на порвавшуюся ткань.

Там, в кухне, калачиком свернувшись на холодном полу, сидело мое счастье. Маленькое, растрепанное, с дрожащими губами и огромными блестящими глазами.

Такое красивое, что дух захватывало.

Такое свое, что переносицу ломило и сетчатку жгло, как от взгляда на солнце.

– Даша!

Словно в беге с препятствиями, я перемахнул через стол и табурет. Даже не покосился на Бадоева и Витю, которые уводили куда-то громко матерящуюся почтальоншу.

Крышу рвало от вида хрупкой одинокой фигурки. Убивать хотелось от ужаса на лице.

– Родная.

Не замечая следов крови на полу, я рухнул рядом со своей невозможной женщиной. Как подстреленный. В самое сердце.

– Хорошая моя. Прости. – Притянул ее, податливую, к себе.

Пальцы дрожали, когда гладил по лицу.

– Прости меня, пожалуйста.

Губы коснулись виска. Собрали соленые капли со щек. И дорожкой поцелуев добрались до губ.

– Дашенька... моя...

Даже целовать её сейчас было страшно. Такая перепуганная, напряженная. Как тонкий хрустальный бокал, который может на осколки разлететься от любого неуклюжего прикосновения.

– Я тебя больше никуда от себя не отпущу. Не простишь – рядом поселюсь. Буду, как собака, охранять.

Провел языком по нижней губе. Ласково, осторожно. Как пробуя. Невесомо, одним лишь дыханием коснулся верхней.

Нежная такая, сладкая, будто вылепленная для меня и под меня. Сгорел бы, наверное, в своих планах и делах, если бы не встретил ее. До старости доказывал бы умершему отцу, что поступил правильно, вместо того чтобы правильно жить.

И думать не хотелось, что было бы со мной, если бы не это случайное счастье. Упрямое такое. Любимое...

– Люблю тебя, слышишь? – заглянул в глаза. Без гордости, без надежды. Наоборот – как нищий с паперти, вымаливающий свой рубль.

Не думал никогда, что произнесу такие слова. Бабское это все. Как блестящая упаковка – видна издалека, мелькает красиво, а что под ней – поди еще разберись. А тут само вырвалось. Ни секунды не думал. Не искал никаких слов. Просто чуть не сдох. Просто важной она оказалась настолько, насколько не бывают важными другие люди.

Часть меня. Самая главная. Самая лучшая и красивая.

– Родная, очень сильно люблю... Ты меня только, пожалуйста, прости.

От того, как накосячил, головой хотелось о стену биться. Дебил! Придурок! Не было мне никакого прощения. От себя – так точно. Даша тоже не должна была прощать. И это ее молчание убийственное... оно лишь подтверждало догадку.

Не искупить мне и не вымолить пощады за свою ошибку. Только тенью за ней уцепиться. Защищать и оберегать, чтобы никто и никогда не посмел напугать.

С момента моего позорного появления через окно, наверное, минута прошла. Не больше. Но я уже успел осудить себя, вынести приговор и смириться.

Лишь бы шанс остался, что когда-нибудь простит. Хотя бы надежда.

Но Даша молчала. Смотрела на меня с мукой на лице. Искала что-то в глазах. А когда совсем отчаялся, хрипло, едва слышно произнесла:

– Мир... Руки. Развяжи. Больно.

– Что? Руки?!

Меня как лопатой по темечку огрели. Ее замершая поза, напряженные плечи... Только идиот бы не догадался. Слепой, тупой и чокнутый!

– И это... – облизав губы, Даша воинственно задрала подбородок. – Последнюю фразу повтори, пожалуйста. У меня от выстрела уши заложило. Все как сквозь стену слышу. Бронированную. Ты про «пожалуйста» говорил вроде. А что именно «пожалуйста»?

Для пущей убедительности моя Подберезкина потрясла головой, а потом улыбнулась. Радостно так, тепло. Как умеют улыбаться только счастливые женщины и дети. Недоступная любому мужику улыбка.

– А ты точно ничего не услышала?

Не увидев рядом ножа, я руками разорвал махровую тряпку на узких запястьях. Перецеловал каждый сантиметр кожи и длинные пальцы. К щекам своим прижал. К щетине, как долбаный садист.

Но Даша ни капли не пожелала облегчить мою участь.

– Я и то, что ты сейчас сказал, не услышала. – Словно вот-вот расплачется, она шумно потянула носом. – Так что готовься повторять, повторять и повторять. Много раз! И потом я тебя обязательно прощу.

Дарья.

Реветь, когда тебе признается в любви самый шикарный на свете мужчина, то ещё искусство. Уши от всхлипов закладывало, утирать слезы перепачканной кровью и порванной рубашкой было не так уж просто. Но с моим опытом все получалось.

Душевно.

Навзрыд.

Качественно.

Какой там в человеке процент воды? Не помню. Только сегодня, когда шок отпустил, вся она решила выйти из моего тела слезами.

Как я ни пыталась взять себя в руки, соленый водопад не желал останавливаться. Меня колотило от пережитого страха и рвало на части от признания. Я все ещё не верила, что убежала от сумасшедшей Глафиры, и ещё больше не верила, что Его Сиятельство, отец моих детей, готов в лепешку расшибиться, лишь бы я позволила остаться рядом.

Невозможно было переварить все эти эмоции. Много для меня одной. К счастью, две заплаканные до состояния тряпок рубашки научили одного мужчину справляться с женскими истериками.