Чтение онлайн

Америка, этот великий неверный, станет эпицентром взрыва: уровень смертности там достигнет астрономических масштабов. Лишившись защитника, Израиль откроет свое брюхо, оказавшись во власти ближних врагов. Когда резко уменьшится экономическая активность и рухнет цена на нефть, правящая саудовская элита не сможет больше откупаться от собственного народа, уповая на поддержку Соединенных Штатов, и развернет устрашающие репрессии. Однако этим она только посеет семена своей будущей гибели.

Вскоре мир станет закрытым, и путешествия окажутся невозможны. Государства будут искать безопасности в карантине и изоляции, некоторые преуспеют в этом больше других. И пусть даже миллиард человек умерло от оспы за сто лет, предшествовавших ее искоренению, ничего подобного созданному им вирусу, включая ВИЧ, в современном мире просто не было. Никто не в силах предсказать, куда потекут реки инфекции и во что все это выльется.

Поскольку «время умирания», как он сам определил его, неуклонно приближалось, Сарацин все больше испытывал желание быть рядом с любимым сыном, и не важно, что там произойдет с миром. Если кто-то лишится жизни, значит такова воля Аллаха. Все, чего у Него просит Сарацин: держать в объятиях своего ребенка, иметь возможность сказать ему, что им нечего бояться – ни в этом мире, ни в будущем. Если Аллаху будет угодно, чтобы они остались живы, Сарацин увезет сына в Афганистан, когда это станет осуществимо. Вместе они станут гулять по тенистым берегам рек, и, может быть, Сарацин покажет мальчику горные склоны, где его отец когда-то сбивал смертоносные вражеские вертолеты «хайнд». Лето сменится осенью, и они отправятся в путь через далекие долины в крепость Мохаммеда Абдул-хана. Разве есть на земле место лучше, чтобы воспитать сына среди храбрых и набожных людей? А когда придет время, они вернутся в Саудовскую Аравию, чтобы вместе радоваться жизни в краю, где он оставил свое сердце, и тут Сарацин встретит свою старость.

Быть рядом с любимым сыном. Эта мысль укрепляла дух Сарацина, пока он жил в Карлсруэ. Однажды вечером саудовец отправился в интернет-кафе, порылся в Сети и подыскал в Миласе домик, подходящий для благочестивого мусульманина. Его можно будет снять в аренду.

Решено: он вновь появится во Франкфурте в обличье доктора, а потом сядет на самолет и полетит в Бодрум.

На частном реактивном самолете, если лететь с максимально допустимой скоростью, расстояние между Джиддой и сектором Газа можно преодолеть очень быстро. Всего-навсего каких-то два часа, и вот уже вы попадаете на эту территорию, врезавшуюся клином между Израилем и Египтом, землю крайней, просто невероятной нищеты, ставшую убежищем для полутора миллионов не имеющих гражданства арабов и по меньшей мере двадцати групп, признанных Государственным департаментом США террористическими организациями.

Бейрутская резидентура распорядилась, чтобы «гольфстрим» торговца оружием был заменен принадлежащим ЦРУ «лирджетом». В отличие от пупрурно-золотой безвкусной роскоши, салон этого самолета был скромно расцвечен тремя оттенками бежевого. Такой интерьер, по крайней мере, не вызывал у меня мигрени. Несомненно, это было преимуществом «лирджета», недостатком же его, причем весьма существенным, оказалось отсутствие спальных мест. Я был вынужден всю дорогу сидеть, да и полюбоваться через иллюминатор было нечем, кроме бесконечных нефтяных вышек. Меня развлекали лишь собственные мысли.

И признаться, они оказались неважными компаньонами. Нельзя сказать, что я тщеславен, но умеренной дозой профессиональной гордости, несомненно, обладаю. И вот сейчас, когда я находился в самолете на высоте тридцать тысяч футов, спрятаться от себя было некуда. Приходилось взглянуть правде в глаза: я сошелся в схватке с Захарией аль-Нассури и он одержал надо мной верх.

Наверное, у меня с самого начала не имелось шансов: он был слишком умен и ловок, чтобы я мог поймать его. Шутка ли сказать, человек, который пять сотен миль вез негашеную известь в горы Гиндукуша на вьючных лошадях, пробираясь через едва ли не самую труднопроходимую местность на земле! Сарацин тщательно планировал каждый свой шаг, каждую мельчайшую подробность.

Безусловно, этот тип предвидел и то, что люди моей профессии попытаются разыскать его. Подобно беглецу, спасающемуся от погони по свежевыпавшему снегу, Сарацин заметал следы: еще четырнадцать лет назад купил свидетельство о смерти и с тех пор жил по фальшивому паспорту. Он слишком сильно опережал меня, чтобы его можно было поймать.

Однако нас вряд ли можно упрекнуть в некомпетентности: разве была у нас возможность хоть в чем-то действовать иначе? Из десяти человек, знавших страшный секрет, восемь были правительственными чиновниками, которые не только хранили молчание, но и действовали с поразительным проворством. Без риска впасть в хвастовство, скажу, что два других члена группы, Шептун и я, были одними из лучших в мире спецслужб, да к тому же вооружены всеми ресурсами и технологиями, которые только могла предложить самая могущественная страна на свете. Мы, как хищники высшего порядка, были жестко запрограммированы на охоту…

И тут мне кое-что пришло в голову. А ведь далеко не всякий высокоорганизованный хищник охотится. Акула, например, преследует добычу, однако крокодил лежит себе тихо в тростнике и ждет, пока жертва сама не придет к нему.

В этот момент я понял, в чем заключалась наша ошибка: мы охотились, вместо того чтобы ставить капканы. У нас не было шансов в прямолинейной погоне: преступник намного опережал нас. Но когда устраиваешь ловушки, стартовый рывок не столь важен.

Осталось ли у нас время? Возможно, у нас есть еще карта в запасе, еще один бросок кости, последний патрон. Нам необходимо как-то извлечь Сарацина из тени, заставить его выйти к водопою.

Не замечая ни облаков, ни нефтяных вышек, я глядел в иллюминатор так долго, что казалось, прошло полжизни, и в конце концов поверил, что у нас есть шанс. Эта надежда основывалась только на одном – уроке, полученном много лет назад в офисе женевского банкира: любовь – не слабость, а источник силы.

Отстегнув ремень безопасности, я встал. Не сразу сообразил, что из-за турбулентности реактивный самолет раскачивается даже в ясную погоду. Беспокоиться об этом было некогда. Я прошел в переднюю часть салона, едва не пробив крышу, когда самолет совершил внезапный нырок, схватился за спинку сиденья и не то заполз, не то влетел в маленькую кабинку, где был установлен защищенный от прослушки телефон ЦРУ.

Схватив трубку, я набрал номер.

Шептун ответил почти сразу же. Его голос звучал хоть и мягче, чем обычно, но все равно был таким хриплым, словно кислота лилась по гравию. Слишком много стрессов и разочарований пришлось на долю этого человека. Ну и разумеется, сказывался хронический недосып.

Я объяснил ему, какую мы совершили ошибку, пытаясь настигнуть Сарацина, и обрисовал в общих чертах, не вдаваясь в подробности, как собираюсь действовать дальше. К счастью, он был так опытен, что понял меня с полуслова.

Я также сказал Шептуну, что надо повременить с арестом Кумали, и попросил убедить президента отложить свое обращение к народу.

– Мне нужно время, чтобы мой план сработал, Дэйв.

– Вы просите о том, чего у нас нет, – возразил он, и вновь я почувствовал груз прожитых лет в его голосе. – Это невозможно. Мы не можем медлить. Я говорил с ним двадцать минут назад.

Я всячески упрашивал, буквально умолял начальника разведки пойти мне навстречу и, когда это не дало результата, выпалил в гневе, что ему все же лучше прислушаться ко мне. Как-никак я лучший агент своего поколения и, черт возьми, настаиваю, что у нас есть шанс! Мгновение Шептун молчал, и я понял, что его шокировало прозвучавшее в моих словах неприкрытое тщеславие, обычно вовсе мне не свойственное. Он попросил меня подождать.