Чтение онлайн

Когда Сарацин входил в свою маленькую квартирку, то уже понял, в каком направлении двигаться дальше: он, пожалуй, продолжит учиться на врача, но в Саудовскую Аравию возвращаться не станет. Сарацин еще не знал, как именно осуществит свой план – Аллах подскажет, когда придет время, – но в тот день он твердо решил вступить в битву с державой, которая занимает особое место в коллективном арабском сознании.

Юноша понимал: это займет годы, иногда трудности будут казаться непреодолимыми, но его долгий путь к массовому убийству уже начался. Он собирался нанести удар в самое сердце Америки.

И вот десять лет спустя после того, как Сарацин принял судьбоносное решение, я стоял очень далеко, чуть ли не за полмира от того места, где это случилось, на парижском тротуаре, и беседовал с незнакомцем, чернокожим хромым мужчиной лет пятидесяти.

Вышло так, что встреча с лейтенантом Брэдли предопределила всю мою дальнейшую жизнь, но в тот момент я мысленно проклинал его. Желание копа обсудить мою книгу привело к тому, что он разрушил тщательно выстроенную систему защиты, скрывавшую мою подлинную личность.

Сам Брэдли, по-видимому, даже не догадывался, какой силы взрыв произвел. Он объяснил мне, что час тому назад оказался у дверей моей квартиры как раз вовремя, чтобы увидеть, как некий человек – предположительно, тот самый, кого он искал, то есть я, – садится в такси. Бен тоже поймал такси, проследовал за мной до пляс де ля Мадлен, покружил вблизи площади и, не сумев разыскать меня, вернулся обратно в квартиру, чтобы вновь взять след. Именно он стучал в дверь и, не зная наверняка, внутри я или нет, решил подождать меня на улице.

Создавалось впечатление, что Брэдли эта ситуация даже забавляет, и это лишь усилило мою антипатию к нему. Я мечтал отделаться от назойливого типа, но не знал как. Был к тому же и еще один нюанс: если чернокожему лейтенанту удалось разыскать меня, то это вполне мог проделать и кто-нибудь другой. Греки, например. А потому об эмоциях надлежало временно, пока я не узнаю, каким образом он сумел это проделать, забыть.

– Не желаете чашечку кофе? – спросил я учтиво.

Лейтенант ответил, что не прочь перекусить, и заявил, что он меня приглашает. Вот наивный! Да в этой части Парижа, чтобы оплатить наличными эспрессо с эклером, ему пришлось бы основательно растрясти свою заначку, а я вовсе не был склонен проявлять к этому типу милосердие.

Мы молча направились по улице Франциска Первого, держась в нескольких шагах друг от друга, но не успели пройти и пяти ярдов, как пришлось остановиться: Брэдли мужественно cтарался не отставать, однако хромал на правую ногу гораздо сильнее, чем мне сначала показалось.

– Родовая травма? – Когда я сержусь, могу стать весьма язвительным.

– Нет, просто у меня новая нога, – парировал он. – С прошлого года.

– Травма спортивная или получена на работе? – Я шел рядом с ним и не считал нужным молчать.

– На службе. – Бен сделал паузу. – В Южном Манхэттене. Вбежал в здание, не подумав. Конечно, и раньше такое бывало, но тут особый случай: повезло, что вообще остался жив. – По тону лейтенанта было ясно, что он не склонен вдаваться в детали.

Мы пошли медленнее.

– Полагаю, у вас проблемы с бедром? – Я был уверен, что прав, видя, как он покачивался при ходьбе. В моей памяти сохранились кое-какие медицинские знания.

– Ага, врачи заменили сустав титаном и пластиком. Сказали, мол, надо пройти длительный курс реабилитации – но не восемь же месяцев, черт побери!

«Полицейский из убойного отдела с разрушенным бедром и титановыми скобами, чтобы скрепить кость, – похоже, огнестрельная рана, нанесенная из оружия крупного калибра», – решил я.

Брэдли не стал особо распространяться на эту тему, и я слегка подобрел к нему. Действительно, хуже, чем коп, хвастающийся своим боевым прошлым, может быть разве что болтливый шпион.

Мы остановились под фонарем, и я сделал жест в сторону отеля из белого камня. Рядом с ним были припаркованы три новых «роллс-ройса-фантом».

– «Плаза Атени», – сказал я. – Мы можем здесь выпить кофе.

– Похоже, заведение дорогое, – заметил Брэдли, еще не зная, что очень скоро поймет истинное значение этого слова.

Мы прошли через вращающуюся дверь, пересекли отделанный мрамором холл и оказались в великолепной галерее отеля, откуда вышли в один из красивейших дворов Парижа.

Внутреннее пространство двора было замкнуто со всех сторон окнами спален, а стены увиты плющом. И повсюду затененные красными тентами, нависшие среди зелени балконы, с которых гости могут глядеть вниз на концертный рояль, любоваться изысканной фигурной стрижкой кустов, наблюдать за российскими олигархами и прочим мусором, собранным со всей Европы. Мы заказали столик в глубине двора, почти скрытый от посторонних взоров. И потрепанный жизнью коп принялся объяснять мне, как он развенчал легенду об одном из самых засекреченных агентов мира.

Хотя, как уже упоминалось, Брэдли особо не распространялся на сей счет, мне вскоре стало ясно, что увечья, которые он получил, когда вбежал в здание, не ограничились сломанным бедром. Одно легкое также вышло из строя (как видно, туда угодила пуля), а кроме того, он получил травму позвоночника и сильный ушиб головы – в результате это вылилось в три недели, проведенные в реанимации.

Первую неделю все висело на волоске, было неясно, выживет ли он вообще. Жена буквально переселилась жить в больницу. Кое-как врачам с ее помощью удалось откатить глыбу, завалившую вход в пещеру. Когда же Брэдли в конце концов перевели из реанимации в обычную палату, стало понятно, что его болезни не только телесного свойства. Заглянув в бездну, он едва говорил и, казалось, до некоторой степени утратил чувствительность. Уж не знаю, чем это было вызвано, возможно, он не сумел кого-то сберечь – сам Брэдли мне ничего не объяснил, – но он явно столкнулся в этом здании с чем-то ужасным и оставил там частицу своей души.

– Я был жив, но представлял собой лишь тень человека, который ушел в тот ужасный день на службу, – тихо сказал он. – Оцепенение, утрата эмоциональных связей – эти последствия были хуже физических увечий, причем не только для меня, но и для Марси.

Даже любовь жены не могла вырвать его из тьмы и обратить лицом к свету. Я был уверен, хотя Бен и не использовал этот термин, что он страдал от так называемого военного невроза, который теперь обычно диагностируют как посттравматическое стрессовое расстройство. После нескольких недель безрезультатного лечения успокаивающими препаратами врачи предположили, что для восстановления здоровья больного будет более благоприятна домашняя обстановка. Возможно, им просто понадобилось срочно освободить койку в госпитале.