Чтение онлайн

— Нет. Это было ни к чему, раз он сам ехал с нами.

— А откуда был покупатель «Волги» Сабурова?

— К сожалению, я не знаю и этого. Я лишь слышал краем уха, как он говорил, что у него есть срочные дела в облисполкоме. И еще — что ему ехать до дома на машине часа три-четыре. Да, вспомнил: они с Алексеем обсуждали вопрос — открыта ли областная госавтоинспекция, чтобы еще сегодня оформить передачу автомашины…

Я подошел к окну. Оно выходило на открытую линию Киевской ветки метро, внизу с шумом мчались электропоезда. В кабинете повисло длинное молчание, только доносилось звяканье инструментов, которые перебирал на столике около кресла Абуладзе. Прокашлявшись, он сказал неуверенно и тревожно:

— Можно мне… спросить?..

Я молча смотрел в окно.

— Слушайте! — резко сказал Абуладзе. — Что с ними случилось? Почему вы молчите?

Не оборачиваясь, я сказал:

— Отари… Женю Корецкого… убили…

В окно ворвался, занеистовствовал, поднявшись до невыносимой пронзительности, визг колес встречных поездов. Я посмотрел на Отари — и испугался: кровь отливала от его лица так стремительно, будто я ударил его ножом в живот…

Ошибки в конечном итоге возможны. В общем-то по большом счету — вся история человечества — это цепь преодоленных ошибок. Но я не работаю в Институте всеобщей истории. Я — следователь, и каждая ошибка — это торпеда по моему судну. А оно и так перегружено и сильно черпает бортами. Но как увернуться от торпед, как проложить правильный курс?

Ведь ошибки бывают самыми неожиданными. Вот как случилось с одним моим приятелем, молодым летчиком, впервые попавшим в Уэлен. Накрыл его там снеговой заряд, и целую неделю подряд томился он в местной гостинице, дожидаясь на Чукотке погоды. Пока не высмотрел там хорошенькую девушку-чукчанку. Девушка была закутана в элегантные меха, чрезвычайно молчалива и все время важно курила трубку с длинным чубуком. Подкатился к ней летчик, сел рядом — и давай соловьем разливаться, рассказывать о своей гордой работе. Девушка только щурила от удовольствия глаза и снисходительно кивала головой. Потом выпили спирту, закусили шоколадом. И заиграла в моем приятеле молодая кровь — полез к ней целоваться. Девушка спокойно встала, отпихнула полярного аса и невозмутимо сказал: «С ума сосел! Я — не девка, я — охотник!»

Может быть, и я две недели подряд ухаживаю за охотником? Отпал Отари Абуладзе, появились серьезные сомнения в том, что к убийству причастен Сабуров.

…Но так или иначе Сабуров — единственный известный мне человек, который был с Корецким на участке маршрута Москва-Крым. Найти, срочно надо найти Сабурова. У меня есть несколько путей, ближайший — его тетка в Ленинграде, на ул. Маяковского…

В коридоре я встретил знакомого оперативника — Сашку Савельева. Его рыжие вихры, как всегда, стояли дыбом.

— Ты чего сгорбился, как верблюд? — заорал он мне издали.

Я пожал плечами…

— Дела…

— Ха! Удивил! А у кого их нет? Я вон сам весь в заботах. С утра до ночи ношусь…

— Нам с тобой легко носиться — мы же тощие. А тощие — они жилистые, живут долго.

— Это не скажи! Пока толстый похудеет, тощий сдохнет!

— Да ну тебя! — я махнул рукой и пошел.

— Постой, постой! — остановил меня Сашка. — Ты что, с женой поругался?

— А что? — удивился я.

— Я ее неделю назад в Гаграх видел. Побеседовали за то, за это, а про тебя она — ни мур-мур.

— Да нет, не ругались. Просто она у меня сознательная: знает, что я весь при исполнении служебных и говорить об этом с посторонними нельзя.

— Какой же я посторонний? — обиделся Сашка.

— Ты мне вот скажи лучше — ругается на тебя жена, когда ты поздно домой приходишь?

— Так она же у меня сейчас в деревне!

— А зачем ты тогда поздно приходишь?

Сашка очумело посмотрел на меня. Я прищемил двумя пальцами его мясистый, картошкой, нос, сказал:

— Пишите письма, — и пошел в аппаратную.

…Мне просто позарез нужен этот Сабуров. Он должен много знать, он был где-то близко-близко у финиша. Надо обязательно найти его. Пожалуй, скорее всего — через госавтоинспекцию. Там обязательно регистрируют все операции с машинами.

С утра дождь немного угомонился. Я шел не спеша по Страстному бульвару и смотрел, как все больше редеют кроны деревьев, все толще красно-желтый ковер на земле. В конце бульвара, на детской площадке, где с визгом бегали и боролись малыши, я присел на скамейку. Худенькая, прямо прозрачная девочка хотела отнять у толстого лобастого пацана его ведерко. Парень ухватился за дужку обеими руками, сопел, пускал носом пузыри, но ведро не давал. Поняв, что ведра ей не получить, девочка горько заплакала. К ней подбежала молодая женщина, обняла девчушку и сказала:

— Людочка, ну почему ты плачешь? Ты же не права! Это ведь его ведерко. Правда?

— Я же не насовсем… Я просто хотела немножко тоже поносить ведро…

Женщина усмехнулась:

— Но ведь у тебя дома есть ведерко. А каждый ребенок должен носить свое ведро. Правда?

Потом помолчала и задумчиво сказала:

— Вообще каждый должен в жизни носить только свое ведро.

Я встал и пошел на Петровку. Ведь каждый должен носить свое ведро…