Чтение онлайн

– Я не желаю тебя больше здесь видеть.

– Сеструха, ядрен батон…

– Никогда больше.

Хильдинг попытался сесть в кровати, но тотчас же упал назад, побледнел и схватился рукой за лоб.

– Вот видишь. Не дала мне денег – теперь мучаюсь. Концентрированный герыч, сечешь?

– Извини?

– Змея. Предательница.

Лиса Орстрём вздохнула:

– Слушай, ты. Это не я намешала героин с лимонной кислотой. Это не я набрала эту гадость в шприц. Это не я кололась. Это был ты, Хильдинг. Все это сделал ты.

– Болтай-болтай. Много ты понимаешь.

– Не понимаю. Я практически ничего не понимаю в том, о чем говорю.

Она остановилась. Не сегодня. Он остался жить. Придется с этим считаться. Она принялась вспоминать, как так получилось, что его проблема медленно, но верно переросла в их общую, в ее проблему. Каждый шприц – держала в руке она, каждый раз в мерзкую ночлежку – попадала она, каждый раз передозировка и остановка дыхания – были у нее. Она ходила в группу аутотренинга, на все эти курсы «помоги себе сам», там ей объяснили, что она была вовлечена в этот круговорот. Что ее собственные чувства ничего не значили, и были долгие периоды в ее жизни, когда их почти совсем не существовало. Важным было только одно – наркозависимость Хильдинга. Это и только это управляло ею, управляло всей их семьей.

Не успела она встать и выйти в коридор, как он принялся ее звать. Она решила не возвращаться к нему и уйти к своим пациентам, но он кричал все громче и громче. Она постояла в коридоре несколько минут, плача от ярости, а потом ворвалась к нему в палату.

– Чего ты хочешь?!

– Сеструха, ну че ты, как эта…

– Чего! Ты! Хочешь?!!

– Ну чего, мне просто так вот тут валяться? У меня ж передоз!

Лиса Орстрём почувствовала, что на нее с беспокойством смотрят и пожилой мужчина с коликами, и молодой парень, который так не хотел умирать. Они смотрели на нее, и она должна была сделать все, чтобы внушить им мужество, поддержать их. Но она не могла. Только не сейчас.

– Сеструха, мне бы транквилизаторов…

– Нет. Уж кто-кто, а ты ничего здесь не получишь. Хочешь – дождись своего врача и спроси его. Но учти – получишь тот же ответ.

– Стесолид, а?

Она проглотила комок в горле, слезы сами собой побежали по щекам. Он всегда доводил ее до слез.

– Мы боролись за тебя все эти годы. Мама, я и Ульва. Мы жили бок о бок с твоей наркоманией. Так что нечего тут лежать и ныть.

Но Хильдинг и не слышал ее слов. Правда, голос ее ему не понравился.

– Или рогипнолу, а?

– Мы радовались, когда ты сидел. Как и теперь, в Аспсосе. Понимаешь ты или нет? Тогда мы по крайней мере знали, где ты.

– Валиум, а?

– В следующий раз. В следующий раз сделай это как следует. Будешь превышать дозу – сделай так, чтобы получить настоящий передоз и сдохнуть наконец.

Лиса Орстрём наклонилась вперед, прижала обе руки к животу и отвернулась – он не должен видеть, что она плачет. Она ничего больше не произнесла, ни слова, она только встала с его кровати и направилась к пожилому мужчине, который наконец нашел кнопку, и резкий звук его сигнала заливал коридор. Он сидел, держась рукой за грудь. Ему нужно было болеутоляющее: у рака есть свои причуды. Она поздоровалась с ним, взяла его за руку, но тут же повернулась к Хильдингу:

– Кстати. К тебе приходили.

Брат ничего не ответил.

– Я обещала сказать, как только ты очнешься.

Она направилась к двери, вышла и тут же исчезла в зелено-голубых больничных коридорах.

Хильдинг посмотрел ей вслед. Он не понимал.

Как кто-то мог узнать, что он здесь?

Он сам-то не вполне был в этом уверен.

Йохум Ланг вышел из машины, припаркованной возле входа в Южную больницу. Всего пара часов в кожаном салоне – и он научился ненавидеть его запах так же, как ненавидел запах своей тюремной камеры, в которой провел два года и четыре месяца. Запахи, конечно, разные, но что-то общее в них все же было: способность проникать во все поры. Запах власти и контроля, запах несвободы. Ланг уже понял, что, в сущности, никакой разницы нет – сидеть в камере и выполнять приказы вертухая или быть на воле и выполнять приказы Мио.

Он миновал несколько человек, что тосковали по дому, стоя у подъезда больницы; прошел по коридору, вечно полному спешащих куда-то людей, и втиснулся в лифт, который подмигивал огоньками и приветливым голосом сообщал, на каком этаже собирается остановиться.

Он сам виноват.

Это его собственная ошибка.

У Йохума Ланга была своя мантра. Он читал ее каждый раз, потому что знал: она сработает.

Он сам виноват.

Он знал, где тот лежит, в каком отделении. Шестой этаж. Зал номер два.

Быстрыми шагами он направился туда. Он хотел покончить с этим как можно скорее.

В палате было тихо. Старикан напротив него и парнишка, который выглядел скорее мертвым, чем живым, – оба спали. Хильдинг не любил тишину. Никогда она ему не нравилась. Он беспокойно огляделся вокруг, уставился на дверь: он ждал.

Он увидел его, как только тот открыл дверь. С его одежды текло – видно, на улице шел дождь.

– Йохум?

Сердце екнуло. Он яростно копнул в язве в носу, пытаясь отделаться от страха, который уже терзал его.

– Какого хрена ты тут делаешь?

Йохум Ланг выглядел так же, как обычно. Был точно такой же охренительно огромный, с лысой башкой. И тут Хильдинг почуял, что сегодня ему так просто не отделаться. Не хотел он этого. Ох как не хотел. Сейчас бы стесолиду. Или рогипнолу.

– Садись.

Йохум торопился, голос у него был тихий, но жесткий:

– Сядь.

Йохум взял кресло-каталку, которое стояло у койки старика. Он наклонился, снял кресло с тормоза, провез его через всю палату и поставил прямо перед Хильдингом. Тот в это время усаживался на краешке матраса.

Ланг ткнул пальцем сначала в койку, потом в кресло:

– Сюда сядь.

– Чего ты?

– Не здесь. У лифтов.

– Да чего ты?!

– Садись, бля!

Йохум снова ткнул пальцем в кресло, прямо перед носом у Хильдинга. Он сам виноват. Хильдинг захлопал глазами, его тощее тело было вялым – всего несколько часов назад он валялся без сознания в кабинке моментальной фотографии. Это его собственная ошибка. Он медленно стал переползать с койки на кресло, останавливаясь, чтобы поковырять рану в носу, и кровь снова потекла у него по подбородку.