Чтение онлайн

Пока я добиралась до имения, сидела в карете оцепеневшая, будто лишившись всех органов чувств, слыша только оглушительное биение собственного сердца, сжимавшегося от бессилия и тоски. «Рене, сыночек, всё будет хорошо, мама скоро приедет! Я никому тебя не отдам, счастье моё! — шептала я, глотая слёзы, в исступлении вперемешку с молитвами.

Жюстин встретила меня на пороге с влажными глазами. Видя моё посеревшее лицо, она сразу воскликнула:

— Этель, дорогая, жив он, жив! Пойдём к нему скорее! Я бросилась к ней в объятия с благодарностью, словно она сбросила с моих плеч часть непосильного груза.

Мой сынок спал в своей постели, скинув лёгкое одеяльце. Светлые локоны прилипли ко лбу, покрытому испариной. Я присела рядом на стул и взяла его худенькую горячую ручку. Около Рене на постели лежала грубо раскрашенная деревянная лошадка. Сердце моё сжалось от боли и жалости. Бедное моё дитя пылало, точно в огне, а его тело и личико были покрыты розоватой сыпью. Жюстин стояла рядом, горестно подперев лицо рукой. — Был ли доктор, Жюстин, что сказал? — я с тревогой ждала ответа.

— Был местный врач, да только такой невнятный… — Жюстин махнула рукой с досадой. — Не мог даже толком определить, что за болезнь одолела дитя, только и кудахтал об эпидемии, кровопускании да о клистире. Я его прогнала и пригласила доктора из Тулузы, который недавно приезжал в соседнее имение Бушенов и поднял на ноги их дочку. Конечно, денежки он возьмёт хорошие…

— Неважно, Жюстин! — перебила я её. — Лишь бы помог моему мальчику!

Доктор приехал на следующий день. Месье Дюваль оказался ещё не старым, высоким мужчиной, с живым взглядом чёрных, внимательных глаз. Я сразу почувствовала прилив надежды, когда он сказал, что уже встречался с подобными случаями и примерно представляет, что может помочь ребёнку.

— Мадам де Сен-Дени, у нас во Франции эту болезнь до сих пор называют «детской чумой», хотя в Англии её уже классифицировали в отдельное заболевание, — мягко объяснял господин Дюваль. — Я учился в Англии и знаком с работой Томаса Сиденхема о так называемой «кори».

— Доктор, вы вылечите моего сына?! — я смотрела на доктора с мольбой.

— Понимаете, мадам де-Сен-Дени, медицина пока что не может дать полную гарантию, потому что изучение этой болезни только начато, — месье Дюваль, очевидно, произносил такое уже не раз, но всё же в его голосе была слышна нотка некой вины. — Многое зависит от силы организма ребёнка, от качества ухода за ним. Я, конечно же, дам вам свои рекомендации, что нужно делать, чтобы облегчить вашему сыну течение болезни. Она, к сожалению, пока ещё мало изучена. Наука только подбирается к её тайнам. Например, известно, что в одиночку ею не болеют, наверняка в доме болеют и другие дети не старше пяти-шести лет? — он обернулся к Жюстин. — Это так? — Да, точно так! — воскликнула изумлённая Жюстин. — Моим-то сыновьям ничего не сталось, они подростки уже. А вот у нашей птичницы дочка недавно скончалась, ей и двух лет не было. Такая славная была малышка… Уж как Николь убивалась по ней, как убивалась!…

У меня похолодели руки и ноги от её рассказа. Нет, с моим мальчиком такое не может случиться!!! Я сделаю всё, что скажет доктор Дюваль, лишь бы это помогло выздороветь сыночку! Последующие дни я буквально не отходила от своего сына, чуть ли не засыпала, сидя на стуле около его кровати. Когда я уходила поспать, меня подменяла Жюстин. Деревянную игрушку, которую он держал около себя, я сожгла по требованию доктора: он сказал, что подозревает, будто бы дети заражаются, прикасаясь к вещам больных. Откуда Рене взял эту игрушку, мы с Жюстин не знали, но на всякий случай требование доктора исполнили.

Вскоре лобик у сыночка стал прохладным, он перестал метаться в лихорадке и открыл глазки.

— Мамочка, — прошептал Рене. — Ты вернулась… — и он слабо улыбнулся.

Я обильно поила его лимонной водой, молоком и морсами, кормила овощами, по рекомендации доктора Дюваля. И надеясь на крепкое здоровье Рене, молилась, молилась всем святым. Мой ребёнок оживал на глазах, начала спадать сыпь. Я следила, чтобы он не расчёсывал руки и тело. Его милое личико уже становилось прежним, так сильно похожим на его отца… Эжен… В эти дни я нечасто вспоминала о нём: все мои помыслы занял сын и его здоровье. Но Рене вдруг сам напомнил о нём.

— Мамочка, а где моя лошадка? — вдруг спросил выздоравливающий сын.

— Сынок, она пропала. Наверное, когда ты заболел, она потерялась, — мне не хотелось расстраивать малыша рассказом о конце, постигшем игрушку в пламени печи. — А откуда она у тебя взялась, счастье моё?

И сын поведал мне престранную историю. Однажды, когда он гулял недалеко от дороги, около него остановилась карета. Из неё вышла некая «тётя», как назвал её ребенок, одетая во всё чёрное и с чёрной вуалью на лице. Она спросила, как его зовут, и протянула ему что-то, завёрнутое в платок. Малыш развернул его и увидел смешную деревянную лошадку.

— Это тебе прислал подарок твой папа, — ласково сказала женщина в чёрном.

— Папа?! — удивлённо поднял глаза малыш. Но карета уже тронулась с места, оставляя за собой клубы просёлочной пыли.

Я не знала, что и думать об этом странном происшествии. Кто была эта женщина? Игрушка была, по-видимому, заразной? Кому понадобилось дарить её моему мальчику? И при чём здесь Эжен? Неужели он не в море и мог так поступить со своим ребёнком?! И ни на один вопрос у меня не было ответа…

Шло время, мальчик выздоравливал. Мне нужно было время, чтобы ребёнок окончательно окреп. И я понимала, что теперь мне совершенно точно нужно найти Эжена и ответы на свои вопросы.

Закадычными друзьями среди команды я, конечно, не обзавёлся (разница образования и воспитания накладывала свой неизбежный отпечаток), но постоянные собеседники у меня появились. Например, наш капитан Жак Фонтю. Это был незлобивый человек средних лет с хитроватым прищуром ярко-голубых глаз. Иногда он снисходил до меня поболтать, пока я драил палубу. Выглядело это комично. Усердный матрос, мрачно наяривающий шваброй, и курсирующий за ним крепкий бывалый капитан, непрерывно разглагольствующий. Бывало, что мой начальник ступал на «помытое», я недовольно фыркал, как конь, и капитан пятился назад, не теряя, впрочем, нить повествования.

— Я ведь отчего пошёл в эту проклятую контрабанду? — вещал месье Фонтю, делая плавный разворот крупным корпусом, чтобы по его сапогам не прошлась мокрая швабра. — А всё из-за плодовитости моей супружницы Жаклин!!

— Это как это? — удивился я.

— Поначалу она была бесплодна. По молодости. И очень горевала! — охотно отвечал капитан. — Год нет детей опосля свадебки, два нет, три… Как я только ни любил свою жену, каки только кульбиты ни выделывал, греша против рекомендованных святошами поз, а всё напрасно! Чуть спину не свернул, трахамшись, а жене — шею… Едва не запил с горя, что я такой никудышный жеребец-производитель на свет уродился.