Яконур
Шрифт:
Открывает дверь и выходит.
Облако пошло помедленнее, пониже и, зацепившись за Шулун, остановилось над бухтой.
Всю ночь натекал прогретый воздух с Кедрового мыса на Яконур… Все утро ветер относил туман к Нижней пади… Потом поднимали его над собой зеленые сопки…
Потом белое, пенистое, новорожденное, еще себя не осознавшее облако заметило свое отражение и — удивилось.
Валера толкнул стеклянную дверь — она не поддалась.
Поднял голову. „Реактор на мощности“, Прочел, чертыхнулся; стал рыться в карманах. Отыскал гвоздь и начал ковырять защелку. Ничего не получалось. Как пишут в художественной литературе: двери реактора были плотно закрыты.
Наконец возник дежурный, снял блокировку.
На пульте, разумеется, и телевизор был включен, и приемник, все сразу! И еще какая-то толстая книга лежала?
— Что, — спросил Валера, — про любовь или про шпионов?
Дежурный быстро спрятал книгу. Валера махнул рукой; выключив на ходу телевизор и приемник, прошел к щитам. „Воздух“, „Дозиметрический контроль“, „Скорость разгона“… Покрутил вентили, посмотрел, что на лентах у самописцев. Вернулся к пульту. Надо появляться тут, да почаще. Пусть знают, что он всегда может прийти… Пока не привыкнут к порядку.
Раскрыл журналы, полистал. Сделал вид, что проверяет передачу дежурств, затем, это уже вполне всерьез, пробежал глазами записи измерений. Подержал в руке плексовую пластину с миллиметровкой, посмотрел, как падает активность от понедельника к субботе.
— Ну-ка, — сказал.
Дежурный включил тумблер, — заработал звуковой индикатор, пошло знакомое ритмическое щелканье, как биение сердца.
Валера еще раз оглядел пульт.
— Не пора? — сказал.
Дежурный кивнул; взял в руки микрофон, проговорил раздельно:
— Производится сброс мощности аппарата до нуля…
Загремели, заухали динамики под потолком.
Еще раз:
— Производится сброс мощности аппарата до нуля…
Дежурный положил микрофон и принялся за кнопки…
Стрелка самописца покатила вправо, до упора, — все красное вспыхнуло, все звонки зазвенели; упали аварийные и замедляющие стержни — все погасло и стихло. Дежурный удовлетворенно вздохнул и обернулся к Валере.
Валера промолчал.
Он уже пытался разговаривать с этим инженером, — выслушал объяснение, как ему удается экономить время при наборе мощности. Оператор он, конечно, был опытный, на него можно положиться. Но до чего косноязычен! И сразу ясно становилось, когда объяснял, — что одно только и знает: если делать это — будет то-то… И не больше.
Поговорить даже не с кем.
Да вся публика здесь… Этот хоть мастер. Остальные откровенно любят такие эксперименты, чтобы с утра включиться — и на сутки. И только подсовывать шиберами образцы. Чтоб проще некуда… Выпускники университета! Дисквалифицируются. Существо работы их все меньше интересует, понимание того, что делают, — невысокое… Но если взяться — можно дотянуть их до приличного уровня.
Кивнул дежурному, вышел.
В коридоре его нагнал криогенщик.
Валера остановился.
— Что? — сказал.
— Азота нет… Капитолина говорит — давай азот. А где я его возьму?
Валера пошел дальше, криогенщик за ним.
Открыл дверь, подошел к сейфу; отыскал в карманах ключ, повернул кверху выбитым на кольце номером; вставил в отверстие и дважды крутанул.
— Где, — сказал, — заявка Герасима на азот?
Нагнулся, достал из-за сейфа стеклянную банку.
— Держи, — сказал.
Криогенщик протягивал ему заявку.
Взял у криогенщика заявку, сунул ему банку. Разорвал заявку — раз и еще раз — и выбросил в корзину.
Затем вынул из сейфа графин, снял стеклянную пробку.
— Для протирки, — сказал, — радиоактивно зараженных поверхностей.
Наливал не спеша, аккуратно.
— Хва? — спросил.
Криогенщик закивал.
Вот оно, соотношение между уровнем техники и уровнем сознания…
— Дуй, — сказал. — И чтоб азот Герасиму, смотри, как из пушки!
…Оставшись один, постоял с графином в руке… Потом подошел к столу, взял с блюдца принесенную для него лаборанткой, белую чашку; сделал шаг к раковине, выплеснул кофе. Налил из графина.
Выпил единым духом.
Еще постоял, — графин в одной руке, чашка в другой. Прислушался к себе.
Нет, ни запить, ни добавить не хотелось. Норма.
Это начало уже делаться привычкой…
Вот как повернулось все для него, как пошла его кривая. Вот чем закончилась для него вся эта долгая история… Каждому она меняла в чем-то судьбу, у каждого, он видел, сказывалась на биографии, личной и профессиональной, что-то выдавала, что-то отбирала… Вот и его доля, его путь.
Он изнемог…
Когда не хватало кому-то надежды или веры — он наставлял, у кого-то опускались руки — поддерживал, кто-то сгибался — укреплял, о ком-то узнавал, что готов упасть, — поднимал. Теперь дошло; и до него… Он нашел в себе силы, решимость — выйти, порвать, не уподобиться, не включиться. Вырвался. И, только вырвавшись, заметил, что покалечен и все силы его кончились. Все они у него ушли на это, все израсходованы.
Стоял с графином в одной руке, с чашкой в другой, возле умывальника — отличная позиция, добавить ли, запить ли спирт водой — и подводил последние итоги.
Отчет, от которого он сегодня наконец избавился, был как последний якорь, — отдав его, Валера теперь быстро уходил от берега, его уносило стихией…
Где-то там, на берегу, оставался Элэл, Валера продолжал беспокоиться о нем, — надо сделать все, чтобы сохранить Элэл и его дело! — но это размышлял плывущий далеко в океане, берег уже был в дымке. Где-то там оставался и Герасим, Валера чувствовал, что еще не вышел из его поля притяжения, радовался, что поработал на него, — да, на него, несмотря ни на что, — а берег уже скрывался за горизонтом…