Яконур
Шрифт:
Обогнул стол, посмотрел через плечо Герасима.
— Ага, программа! А будет с чем? А, Герасим, Советский Союз?
Герасим послал его к черту. Он сам без конца задавал себе этот вопрос. Можно, конечно, представить обычный очередной доклад, можно и совсем без доклада, можно смыться в отпуск…
А кто-то, видимо, привезет модель!
В этот раз уж точно не обойдется без модели.
— Знаешь, что мы с тобой зевнули? Немного опоздали!..
Герасим слушал рассеянно, продолжал заниматься бумагами. Он никогда не относился серьезно к происходившему на заседаниях совета. В том, что рассказал Саня, Герасим не уловил ничего такого, чему стоило бы придавать значение.
— Да, мне сейчас Вдовин сказал, что ты, как надежда наша и опора…
Ну, началось!
Ладно… Терпи.
— А здорово тебя Вдовин приспособил? Смотрит на нас, как на шахматные фигурки, — кем куда пойти… Вот спроси его — чем мы отличаемся друг от друга? Начнет говорить про деловые качества… Домой едешь?.. Ну, пока!
Герасим остался один.
Потянулся. Встал. Подошел к окну.
Солнце склонилось к лесу, опустилось на вершины сосен; казалось, сейчас покатится по ним вдоль горизонта.
Какая погода на Яконуре?..
Вернулся к столу.
Вдовин…
Пусть.
Герасим складывал бумаги, наблюдая за исчезающим из виду, укрывающимся от него солнцем.
Что ж, вот еще знаки, что он входит в круг тех самых людей, туда, куда его тянуло; становится одним из них… Значит, все хорошо. Надежно. Правильно.
В кубрике горел свет. Ольга и Тоня готовились к посеву.
Двигатель выключен, тишина.
Пространство заполнялось стеклом; становилось непонятно, где все это могло поместиться раньше.
Пора.
Ольга взяла в губы стеклянную трубку, забрала воды из дневной пробы, отмерила ее по нужным колбам.
Небо наверху, над лестницей, в прямоугольнике двери.
Начало есть. Теперь еще раз девяносто. Или сколько? Не сбиться. Разные пробы по разным колбам. Разным бактериям — разную еду: кому азот, кому серу, кому глюкозиды; на любой вкус.
Прозрачный месяц над головой.
Тоня сразу заворачивает все в бумагу, складывает по ящикам.
Посев будет дозревать в термостате.
Жатва — анализ…
…Закончив, Ольга вышла на палубу, принялась выливать оставшуюся воду. Подошел Никитич:
— Выливаешь? Эх, то набираем…
День кончался. Дела иссякали.
— Довольна? — спросил Никитич.
— Да.
— И никаких благодарностей, кроме выговоров!
— Спасибо, капитан.
Обсудили с Никитичем погоду. Прогноз: шесть-семь баллов.
Пока совсем слабо тянет…
К сожалению, со стороны комбината.
Заработал двигатель. Никитич, едва отойдя от берега, потянулся мимо комбината к наветренной стороне.
Ольга стояла на палубе, куталась в шаль; смотрела на комбинат.
Дым из высокой трубы. Разноцветные дымы из труб помельче. Просто откуда-то дымы… Из-под крыш? Как печка растапливаемая, — отовсюду валит…
«Ищите, может, найдете!»
И найдет. Решение принято, первый шаг сделан; она включилась. Она рассчитывала не только на свою улыбку, она собиралась в ближайший месяц сделать столько, сколько без нее Савчуку не наработать за год. Пусть для кого-то здесь честолюбие, карьера, что-нибудь еще… Она должна показать, что делает комбинат с Яконуром. Она будет жить этим, пока не добьется своего.
Спустилась в кубрик.
Портрет Путинцева на стене… Безмятежность в глазах. Начало века…
Как объяснить Косцовой!
Уголком шали протерла стекло на портрете.
Иван Егорыч отворил воротцы, ждал, когда Белка пройдет во двор. Направил ее ладонью по светлевшему в темноте боку, приложился к теплой, чуть влажной шерсти.
Ну, что ж теперь…
Начальство приехало скоро; в обед выпустил, вечером они прикатили. Ругань была… Знали, видно, что он в них нуждается. Не знали б, так бы не понужали.
Да он и сам после того к ним не пойдет.
Не мог, говорят, подождать!.. Значит, не мог, коли не подождал.
Что сделал, то и сделал… Все же Иван Егорыч вздохнул. Да что ж теперь!
Аня ему сказала: «Проживем, всю жизнь у воды да в тайге…»
Так-то оно так. Да беда, что Яконур теперь не кормилец… Вот в чем беда.
Куда ни посмотри…
Рыбу поизвели хаповым ловом да лесосплавом; ставными неводами, капроновыми сетями; втрое бригады добычу перекрывали, пока все не вычерпали…
В тайге гусеницу травили с самолета, которая шишку объедает, ну и всех, всю живность потравили…
С комбинатом — вот уж ученые сколько упирались, а ведь даже их не послушали. Теперь что? Какая рыба осталась, ушла в Мысовой сор, а прежде там ее и не видали, значит, плохо ей сделалось там, где раньше была; Карп рассказывал, на той стороне рыба на дне лежит…
Всего не стало. Раньше рыбачил да в тайге промышлял, — и себе, и людям. Так всегда и водилось, что приработок был. Разве б понадобилась ему служба, в шестьдесят-то лет!
А что есть еще — на то запреты.
Ты даже так просто ружье в тайгу не возьми.
Запрет!..
Ну и что от этих запретов?
Раньше старики учили. Чтоб самок не бить, даже рябчиков, и разное другое. Строго учили молодых… Это был запрет. Рыбу не ловить до поры — сами между собой договаривались, когда надо…
А то ведь как? Да сиг давно бы снова был, если б вправду запрет! Нам запрет, — а кто-то приедет с бумажкой и ловит; а ведь в городе у них магазины, столовые, все там есть, и дешево, — шофер их один рассказывал, за семьдесят копеек наешься. Или указание приходит бригаде — выловить.