Янтарная плоть

Порой Натан думал, что работа учителя биологии в старшей школе похожа на хобби — вы больше потратите на седативы, чем заработаете, пытаясь впихнуть митоз в головы детей, которым на митоз плевать, и на генную модификацию плевать, и на всю биологию в целом, как и на другие предметы школьной программы, потому что все переживают гормональный бум и помышляют лишь о сексе. Впрочем, ещё была команда баскетболистов, те, кроме секса, помышляли о спортивных победах и даже что-то выигрывали по области, Натан иногда бухал с их тренером, неплохим, в сущности, мужиком, как и с физиком — они трое были единственными мужчинами в женском педагогическом коллективе.

Кроме биологии Натан имел часы географии, а также вёл факультатив ксенозоо для десятых и одиннадцатых классов — за дополнительную плату. На факультатив ходило восемь задротов, четыре самочки и четыре самца, среди которых затесался феномен — баскетболист Толик, отнюдь неглупый, крепкий и долговязый парень, давно прекративший все подъёбки в свой адрес и даже защищавший остальных, мелких и хилых факультативщиков. Поступать они все планировали на ксенозоологов, Натан раздобыл программу вступительных экзаменов и понемногу натаскивал свой маленький кружок по интересам. В итоге в плане финансов школьные заработки почти устраивали, особых трат они с женой не делали, даже кое-что собрать удалось.

Анастасии, ему думалось, тоже нравился их скромный, но отлично налаженный преподавательский быт. Мебель обновили, как и ремонтец, у каждого было по машине — жили как все. По крайней мере, ничего не предвещало большого семейного говна. Наоборот, планировали в осенние каникулы слетать куда-нибудь в приятное и доступное место, погреть свои прекрасные задницы на южных берегах и сжечь мелкую задницу Костика, потому что тот, очень белокожий от природы, непременно сгорал в первый же день, сколько его ни мазали и ни прятали от солнца родители, а под конец отпуска любил блевануть от непривычной местной пищи. Тёща сказала, что малой перерастёт эти неприятные моменты, как переросла в своё время его мамочка. На крайняк ребёнка можно было оставить ей и смотаться вдвоём, как жена в прошлом году и хотела, но Натану очень нравилось проводить время с сыном, и он отказался.

В живом уголке школы рос небольшой цефалот, это был уже второй цефалот, на которого скидывались всем факультативом, потому что первый у юных биолухов сдох — кто-то хохмы ради скормил ему растворимую таблетку аспирина. Виновного так и не нашли, что было даже хорошо, потому что спортивный Толик собирался свернуть ему шею. Подозрительных хулиганов он вылавливал по одному и зажимал где придётся, но каждый из пойманных клялся и божился, что к аспирину ни сном, ни духом непричастен. В общем, дети оплакали бренное тело питомца, вскрыли его под присмотром Натана и купили нового, за кормом и водой которого теперь пристально следили.

Натан как раз подменивал воду в его аквариуме, мини-пылесосом убирая грязную со дна, и доливая чистую, отстоянную, когда загудел наручный комп. Звонила жена. Не прекращая своих занятий, Натан нажал приём и вывел изображение на стену.

— Привет, — сказала голографическая Настя.

— Хай, — откликнулся Натан. — Я скоро закончу и приду. Ты Костика из сада забрала?

— Нет, — сказала жена. — Я ухожу.

— Когда вернёшься? — спросил Натан.

— Я не вернусь, — ответила жена.

Натан рассмеялся, выключая пылесос, но голографическое любимое лицо на экране не улыбнулось в знак шутки.

— Что значит ухожу? — Натан, всё ещё ни черта не понимая, вытер руки полотенцем.

Настя помолчала.

— Я тут встретила кое-кого, — сказала она затем.

Натан глупо таращился на неё, всё вытирая и вытирая руки, пока не растёр до красноты.

— Костик? — спросил он.

— Останется с тобой, — голографическая жена отвернулась. — Так будет лучше.

Уже потом, гораздо позже, накануне развода Натан узнал, что новый избранник его жены был отягощен каким-то несусветным капиталом, открывающим поистине невероятные горизонты, к которым Анастасия и устремилась на всех парусах подобно яхте, согласившись на единственное условие — никаких детей от первого брака. Вот Натана с Костиком и выбросила из своей жизни. Обрубила якоря, так сказать.

Сказать, что он был убит и раздавлен — не сказать ничего. Особенно в первые дни, когда, ничего не понимая, бродил по их квартирке и повсюду натыкался на брошенные ею вещи, ещё живые, ещё несущие запахи её духов и тела, он брал блузку или шейный платок, прижимал к лицу и нюхал, тогда на секунду можно было поверить, что это дурной сон. Потом казалось, что не все потеряно, она опомнится и вернётся. Скажет, что раскаялась, что жить без них не может, а он поскандалит, но простит. О да, вот так, возьмёт и простит, ибо любит. Переедут и попробуют с нуля построить жизнь. Не вернулась.

Звонила тёща, долго плакала, сказала: «я свою дочь такому не учила», видно было, что искренне горюет. Впоследствии горе не помешало им с тестем воспользоваться плодами нового брака дочери и укатить на ПМЖ в жаркую страну.

Сложнее всего было объяснить Костику, что мамы с ними больше не будет. Он всё спрашивал, когда та придёт, и Натан лгал о долгом лечении, словесно юля и как змей извиваясь, чтоб не ранить ребёнка, а сердце просто кровью обливалось, и под языком бились совсем иные слова, отчаянно-злые, примитивные и нецензурные.

— Не ты первый, не ты последний, кого ради денег бросают, — сказал физик. — Женщины, они такие. Каждая считает себя драгоценным янтарём, каждой огранка нужна.

— Огранка, хуянка. Вот потому я и не женился, суки они все, — заметил баскетбольный тренер, по совместительству физрук.

Натану было плевать на всех ранее брошенных, имело значение только его личное горе и всё на том. Ни на один суд из трёх жена не явилась, вместо неё приходил холёный адвокат в прекрасном костюме, с дорогой стрижкой и слащавыми манерами.

— Вы хотите развода? — спросила судья.

— Нет, — ответил Натан.

И судья встала на его сторону, упёрлась, раз за разом откладывая и перенося заседания.

Видимо денежный мешок сунулся к ней со взяткой и обломился о честность, потому что вскоре холёный адвокат заявился к Натану на работу, как раз перед факультативом. Тот дико разозлился, хотя виду не подал, держался, как мог. Снисходительно представитель жены предложил Натану любую сумму отступных, — только назовите, — чтобы полюбовно разойтись. Сделать Натан ничего не мог, не бить же этого, пусть и неприятного ему человека, и он решил поерничать. Как заломил в янтаре — у холёного даже уважение в глазах образовалось.