Ящик Пандоры
Шрифт:
Она нашарила в темноте обрывки простыни, целую подушку, скомкала все и поползла по полу каюты на коврик. Только раз в жизни она чувствовала себя такой разбитой, опустошенной… беспомощной.
«В Комнате ужасов».
Потому она и рванулась бежать П – чтобы вернуть хоть каплю самоуважения. Самоуважение вернулось… но не сохранилось воспоминаний.
«Что случилось в той комнате? Что за игру затеял Морган? Зачем он отправил меня сюда?»
Вводную часть она помнила вполне ясно. Все очень невинно. Оукс налил ей пару бокалов, оставил кассету с голозаписью, содержавшей… как он выразился? – «некоторые наслаждения, доступные тем, кто может их себе позволить».
Начал он с того, что показал технические отчеты и диаграммы о ходе проводимых Льюисом работ по спецклонам. Алкоголь тогда путал мысли, но большая часть его слов в памяти застряла.
– Льюис произвел прелюбопытные модификации в процессе клонирования, – говорил Оукс.
«Действительно – прелюбопытные».
Льюис мог вырастить клон тридцати биологических лет за десять суток.
Он мог подгонять клонов под определенные функции.
Глядя на голографические изображения клонов, созданных в Первой лаборатории, Легата еще подумала, что может поиграть с Оуксом в эту игру, только по ее правилам.
«Я даже не знала, что за игру он затеял!»
Когда Оукс предложил ей провести инспекцию в Первой лаборатории, она не подозревала, что он хочет с ней… ждет от нее…
«Нет ничего святого!»
Эта мысль не оставляла ее. Легата полной грудью вдохнула сладкий отфильтрованный бортовой воздух. Совсем не такой, как на нижстороне. Она знала, что тратит время попусту. Прежде чем возвращаться к Оуксу, она должна кое-что сделать.
«Он полагает, что ему меня больше нечего бояться. Пусть продолжает так думать».
Силы ее не иссякли. Но после того, что сотворил с нею Оукс, после Комнаты ужасов, Легате начало казаться, что она единственная, кто знает его достаточно хорошо, чтобы победить. Он не станет мешать ей, пока не увидит в ней угрозу… или вызов своей власти.
«Пока он жаждет моего тела… а теперь я знаю, что за игру мы ведем…»
Но напряжение копилось в ней – ночные кошмары… выпавшие воспоминания…
Она треснула по полу кулаками. Тревога росла в ней, точно живое существо, словно дитя, зачатое в насилии. Смятенные ее чувства казались ей вершиной, и с этой вершины она оглядывала свое настоящее, как, говорят, умирающие охватывают одним взглядом всю прошлую жизнь.
Болели разбитые о металл руки.
«Капеллан должен рассеивать тревоги, а не рождать их!»
Капеллан. Она как-то нашла первоначальное значение слова и очень удивилась, увидав в распечатке: «Хранитель священных реликвий».
Каковы священные реликвии Корабля?
Люди?
Она заставила себя постепенно расслабиться в темноте бортовой каюты, но сознание ее продолжали занимать вопросы без ответов, и снова ей не хватало воздуха. Накатило головокружение, и память выбросила единственный смазанный кадр – Легата в Комнате ужасов касается рукоятки, а напротив нее – искаженное лицо клона и распахнутые от ужаса глаза…
«Повернула я рукоятку? Я должна знать!»
Она свернулась клубком, чтобы не биться снова о палубу.
«Сама я повернула ту рукоятку или моей рукой двигал Оукс?»
Она затаила дыхание, зная, что обязана вспомнить. Должна. Так же, как должна уничтожить Оукса, – единственная, кому это под силу.
«Даже Корабль не может уничтожить его. – Она вгляделась в темноту. – Не можешь, правда, Корабль?»
Чужие мысли проникли в ее мозг – головокружение, морок, – она встряхнула головой, отгоняя наваждение.
«Нет… ничего… святого…»
Тело ее сотрясли судороги.
«Комната ужасов…» Нет, она должна вспомнить, что там произошло! Должна познать пределы своей силы, прежде чем испытывать чужую. Должна прочесть пустые страницы своей памяти, иначе Оукс и дальше будет владеть ею – не телом ее, но самым глубинным «я». Он будет ее хозяином.
Кулаки ее сами собой сжались. Болели проткнутые ее же ногтями ладони.
«Я должна вспомнить… должна…»
Еще одно смазанное воспоминание, и Легата уцепилась за него: Джессуп, разминающий ее увечную плоть неожиданно нежными пальцами, чьего уродства она не замечала тогда.
Это была правда.
Легата заставила себя разжать кулаки, выпрямить ноги. Потом она села по-турецки на коврик, потная и нагая. Пошарила одной рукой в темноте, нашла конфискованную у Ферри бутылку вина. Руки ее так тряслись, что она побоялась раздавить бокал, – кроме того, за ним надо было встать, включить свет, рыться в шкафчике. Она сорвала пробку и глотнула прямо из горлышка.
В конце концов некоторое подобие покоя вернулось к ней. Легата нашла выключатель, зажгла тусклый желтоватый свет и вернулась к бутылке. «Еще, что ли, выпить?» Тут же представила себя дошедшей до нынешнего состояния Ферри. «Ну нет!» Должен быть способ получше. Она закупорила бутылку, сунула в шкафчик и уселась на коврике, с усилием вытянув ноги.
Что же делать?
Взгляд ее упал на зеркало у люка, и при виде своего отражения Легата застонала. Она любила свое тело – гибкое, крепкое. Мужчинам оно казалось исключительно женственным и мягким – иллюзия, создаваемая пышной грудью. Но даже груди ее были тверды на ощупь – пекторальные мускулы, накачанные во время жестоких тренировок, которыми – как мало кто знал, кроме нее самой и Оукса – Легата наслаждалась. Сейчас на животе ее, на руке, особенно на бедрах, где тело уже становилось мягче, – всюду виднелись красные ссадины от кошмарной борьбы с гамаком.
Легата вдумчиво глянула на свою левую руку. Пальцы ныли. В этой хрупкой руке и этих пальцах таилась сила пятерых крепких мужчин. Легата поняла это еще в детстве, но, опасаясь, что это обречет ее на физический труд взамен умственного, скрыла свой дар. Но от отражения в зеркале было не скрыться – от разорванного в клочья гамака и ссадин на коже.
Что же делать?
Выпить еще она уже отказалась. На коже стыл пот. Густые волосы, промокшие у корней до черноты, липли к лицу и шее, но капли хотя бы не стекали между лопатками.