Чтение онлайн

– Помни – нерегиль не должен дотрагиваться до свитка с Договором. Как только он наложит руку на свиток – ты проиграл. Но если на третью ночь, ко времени, как закричит первый петух, Договор не попадет к нему в руки, – нерегиль твой.

Затем оба мага поклонились – одновременно, как это они умели. Подобрав длинные парчовые полы, сумеречники неспешно удалились в черноту михраба [4] – под золотой стрелой, указывающей направление молитвы, за стены масджид уводил тайный ход.

Заскрипели, распахиваясь, наружные двери, вошел мокрый и несчастный Яхья.

Аммар молча сел на пол.

Его старый наставник горько вздохнул и отдал земной поклон.

– Помнишь, ты рассказывал мне сказку о рабе, который раз в год говорил большую ложь? Помнишь, о Яхья? – тихо спросил Аммар.

Астроном лишь снова вздохнул.

– Почему ты не сказал мне правду? Почему не сказал, какое это чудовище?

Яхья улыбнулся и ответил:

– Мое молчание было не целой ложью, о мой халиф. Это была половина лжи – как в той сказке. Какой смысл в правде, о мой повелитель, если в эти три ночи нерегиль все равно не сможет пользоваться волшебной силой в полной мере?

– Ты помнишь, что сказал хозяин тому рабу в ответ?

– «Это не половина лжи, это бедствие из бедствий», – вздохнул Яхья.

Аммар поежился – внутри масджид холодало. На стенах горели плошки светильников – окна потухли с началом ливня, их щели затянуло серой пеленой неурочной непогоды. Снаружи шипел, бурлил и стучал дождь.

– Скоро ночь… – пробормотал он.

Вдруг Яхья поднял голову и проговорил – голосом из тех времен, когда он учил Аммара счету и уставному почерку:

– Дитя мое. Я ничего не сказал не потому, что жалел тебя. И не потому, что боялся за исход боя. Я промолчал, ибо исход всякой жизни предопределен Господом миров, и тут уж ничего не изменишь. А страх никакой пользы не приносит.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом Аммар кивнул. И сказал:

– Я благодарен тебе, о наставник.

Яхья ибн Саид медленно кивнул в ответ. А затем поднялся и направился к выходу из масджид.

Старик распахнул двери, и в них влилась чернота вечера.

– Да поможет тебе Всевышний, Аммар. Он милостивый, прощающий.

Халиф молча кивнул.

Наступала темная ночь.

– Я тебя не боюсь, – тихо сказал Аммар затаившейся где-то во тьме твари.

Двери заскрипели и грохнули закрываясь.

– Ну? Приходи. Я тебя не боюсь, – упрямо повторил халиф.

Ночь первая

В двери масджид ударил камень – бронза глухо звякнула в ответ. Снаружи донеслись визг, вой и хохот. Аммару стало интересно, кто празднует попущение Всевышнего во Дворе Звездочета. У взбешенного самийа наверняка подобралась многочисленная свита.

– Амма-а-ар… – ласково позвали с той стороны. – Ты так боишься меня?

Как и предупреждал аураннец, от мягкого голоса его отделяли три печати Али. Трижды разделенный письменами куфи круг, и в каждой из частей каменная вязь повторяла: Али, Али, Али. Отсекаю путь всякой злой воле, и всякому злому намерению, и всякому волшебству я отсекаю путь – да совершится здесь лишь воля Всевышнего.

Нерегиль бесился у первой черты.

– Челове-е-чек!

Неожиданно вопли стихли, настала полная тишина.

Дождь давно кончился, и могло показаться, что дворец и город обезлюдели.

В глухой полуночной тьме звякнул колокольчик. Тинь. Тинь. Тинь. Словно ветер играл с ветвями дерева у гробницы.

За дверями послышался тихий вздох.

– Дитя мое… Аммар?..

Что там говорил лаонский маг?

«Все, что ты услышишь в эти три ночи, есть чистая правда.

Ты сможешь задать любые вопросы – и получишь на них нелживые ответы. Это плата за то, что тебе придется открыть двери и выйти к нему».

Ну что ж. Нужно выходить, о Аммар ибн Амир. Даже если за дверями тебя ждет призрак покойной матери, которой ты никогда не видел. Текеш-ханум умерла родами. Твоими родами, Аммар.

Халиф аш-Шарийа толкнул створки, и они без скрипа и усилия, как во сне, распахнулись.

В мягком свете большой луны одежды женщины казались сероватыми и потрепанными. Колокольцы на столбах погребальных носилок зазвенели – порыв ветра вытянул занавеси. Покойница сидела на подушках. С колокольчиком в руке – тинь, тинь, тинь. Ветер дохнул еще раз, белое полотнище откинулось и запуталось в ветвях ивы.

Женщина подняла голову, и ткань медленно сползла на плечи, открывая длинные темные волосы. Аммару было знакомо ее лицо – пять лет назад отец отвел его в тайное хранилище и показал портрет матери. Юноша вернулся живым из первого боя – с победой. Отец сказал: «Теперь ты мужчина и имеешь право знать все». До Аммара доходили слухи, что халиф любил его мать любовью безумца, какой не пристало мужчине любить женщину. В безумии своем отец вызвал во дворец художника-самийа и попросил написать портрет любимой. Халиф хотел, чтобы лицо Текеш-ханум сопровождало его в дальних походах, – и преступил запрет Али: не изображать живых существ. Текеш-ханум умерла в родах, оставив безутешному супругу Аммара и шелковый свиток в ладонь длиной, с которого она глядела как живая: большие карие глаза газели, волна темных волос, стекающих прядями на плечи и грудь. Люди шептались, что халиф положил нечестивое изображение в могилу Текеш-ханум. Но Аммар с того самого дня знал, что под могильной плитой лежит лишь тело матери, а сердце отца и ее лицо хранятся в подземном склепе среди рукописей язычников и опасных предметов силы.

– Дитя мое, – Текеш улыбнулась и раскрыла руки. – Я рада, что смогла увидеть тебя. Мне горько было уйти, не услышав твоего первого крика.

Она спустила ноги с носилок и пошла по неровному скользкому булыжнику. У самых ступеней женщина поскользнулась; бросившийся вперед Аммар успел подхватить ее за руку.

Они опустились на верхнюю ступеньку, Текеш рассеянно водила рукой по резьбе на тяжелой каменной глыбе. Две Сестры – так звали эти парные монолиты, лежавшие у входа в масджид.

– Сдается мне, ты совершаешь ошибку, дитя мое. Я бы не хотела, чтобы ты окончил свои дни как отец.

– Его убили? – Ходили и такие слухи в народе.

– Нет, – покачала головой женщина. – Но он хотел смерти. Он остался один, и жизнь тяготила его.

В последние годы отца действительно окружала прозрачная стена одиночества, сквозь которую уже никто не мог пробиться.

– Он отдал все ради власти. И лишь в конце жизненного пути понял, что обменялся дарами с Иблисом.

Аммар ужаснулся: