Юг
Шрифт:
— И слепая, кажется!
— Что же, она будет газету читать? Бери, хозяином станешь!..
Ломали мы головы, ломали, судили-рядили, и так и сяк прикидывали, и в конце концов купили у цыгана кобылу. Уж очень хотелось свое хозяйство завести!
Вывели ее на шлях, а она бряк! — и дух из нее вон.
Думал ли тогда мой Юхим, что придет время — и будет у него конюшня в двести метров длины, в восемь ширины, а в ней полно лошадей, и все — его! Мог ли он тогда думать, что его Стефания встанет вот так, хозяйкой посреди поля, а из-за облака, по ее требованию, к ней самолет полетит.
Так-то живем нынче.
Пишу сестре Эмилии в Канаду, что уже рассвело у нас. Уже мой муж ест, что ему по вкусу, уже мои дети учатся в семилетней школе, а сама я получила медаль за свои знаменитые бураки. Отовсюду мне и почет, и привет. Где это видано? Прежде надо было графиней быть, чтоб тебя так величали.
Все наши люди сейчас в большой радости. Двадцать хлопцев и девчат из нашего Славучина пошли на высшее образование. Подрастут мои — тоже отдам, нам теперь пути куда хочешь открыты.
Раньше простую крестьянку паны человеком не считали: темнота, рабочее быдло… А нынче чего я стою!
В прошлом году в столице была, правительство пригласило нас на праздник Первого мая.
Когда стали собираться в дорогу, Юхим мой аж загрустил.
— Ты теперь уже знатная, Стефания, скоро от меня уедешь… Наверное, откажешься от меня?
— Нет, — говорю, — поеду и приеду, и буду с тобой.
В самом деле, ведь не могла я не ехать: если уж я что решила, то — все!
А Юхим, думаю, пусть не сохнет, — станет и он со временем знатным, к тому идет.
В Киев мы прибыли в два часа дня. Как только вышли на перрон, нас сходу сфотографировали. В автобусах довезли до гостиницы и дали нам отдохнуть с дороги.
Потом ко мне постучала женщина из газеты и все расспрашивала, как я достигла успеха.
После обеда повели нас в музей. Ходим по залам, как зачарованные смотрим картины. Сколько там картин выставлено, больших и маленьких, и о каждой из них девушка-экскурсовод особо рассказывала. Пожалуй, два часа, не меньше, ходили без перерыва.
На другой день приходим на парад. Не опоздали, пришли как раз во-время. Милиционер вежливо проводил нас, сказал: «Ваше место вон там, на трибуне».
До чего ж ладно все было! Сначала шел большой оркестр из маленьких ребят, потом начали итти войска. Шли и шли: бравые, стройные, в белых перчатках… Знамена несут, музыка играет, радостно на душе от такой нашей силы могучей.
Когда прошли войска, двинулись горожане, и уже весь день бушевало людское море. Колонны за колоннами, конца-краю им нет. Девчата в венках, женщины в шелках, мужчины в новых костюмах… Льются песни, цветы плывут, куда ни глянь… Лица у всех веселые, глаза, как звезды, — видно, что знают люди достаток и счастье. Горы вдоль Крещатика усыпаны праздничным людом, а над нами, в высокой голубизне, воздушный шар сверкает и красный флаг с Лениным и Сталиным на все небо развернут.
Гляжу вверх — не нагляжусь. Хочется мне провозгласить;
«Живите на радость нам долгие годы, товарищ Сталин! Где и кем я была бы сейчас, если б не вы?»
Вечером пошли смотреть… Это когда стреляют… Как это? Ах да, салют! А стрелять начали с четырех мест. Стоим на Владимирской горке, и нам все видно. Грохнуло, как из пушек, и все небо сразу осветилось, расцвело, разукрасилось, как вышивка, разными яркими ниточками, а на тех ниточках вот такие шарики.
— Хватайте, бабоньки, — смеюсь, говорю своим измаильским, — будет на елку!..
Потом нас пригласили на правительственный обед. Входим в большой зал, кругом кресла, а пол как стеклом залит. Надеюсь, что в скором времени настелем и в нашем клубе такой.
На столах все, что хочешь: разная еда, шампанское, пиво, воды. А таких столов сорок.
О нас кто-то уже заранее позаботился, — фамилии наши на карточках написаны и карточки на столах расставлены, чтобы каждая знала, где ей сесть.
Уселись мы и подумали: какая нынче жизнь у нас! Простая колхозница наравне с министрами. Уважают ее, высокими наградами отмечают, стол для нее накрыли. А я и есть не хочу, мне бы только все это видеть.
Вспомнила сестру Эмилию, и сердце у меня сжалось. Какое ей там уважение? Писала как-то оттуда, из Канады:
«Тяжело, сестра… Только вы нам и светите сквозь туманы, как негасимый огонь маяка…»
Известно же, простого человека там ни во что ставят.
Хрустальная люстра горит в зале, мирный разговор течет, позвякивает посуда. Когда рюмки да бокалы налили, встал Никита Сергеевич, поднял рюмку и поздравил всех.
Выпили, и чувствуем себя как дома. Хорошо, приветливо, наши жинки уже с генералами шутят.
Позже, когда подали кофе, Никита Сергеевич обращается ко мне через стол, спрашивает, сладкий ли пью.
— Сладкий, Никита Сергеевич, спасибо…
— Это мы вас должны благодарить, товарищ Шевчук. Из вашей свеклы сахар…
А дальше расспрашивает, сколько планирую взять в этом году с гектара.
— Вписала в соцобязательство четыреста центнеров, — говорю. — А может, выйдет с гаком. Желанье мое такое, чтобы всем нам всегда сладко жилось.
— Как захотим, так и будет, — улыбнулся Никита Сергеевич… — Все в наших руках.
Пообедали, встали из-за столов, — музыка играет, танцуй сколько хочешь… С генералом — два ряда орденов — гопака плясала.
Попраздновали в столице, спешим домой.
Дома хлопоты, тревога. Посеяли свеклу, а дождей нет.
Телефонирую в район агроному:
— Дайте нам дождя!
Приезжает он к нам, а мы в поле. Земля горячая, сухая, свекла моя не всходит. Села я на кочку и плачу. Спрашиваю агронома:
— Ждать нам дождя или нет?
А он посмотрел на тучки, потянул носом воздух и обещает нам: