Югана
Шрифт:
Говорила все это Югана не первый раз, но Тане трудно свыкнуться с обычаями эвенкийской женщины, и она боится признаться себе в том, что ревнует сыновей к Югане, ей кажется, что ребята больше любят Югану, чем ее.
– У мальчишек есть свои имена. Зачем ты им по-надавала на посмешище эти дурацкие клички: Орлан, Карыш, Ургек, Таян… – с обидой проговорила Таня.
– Пошто Таня стонет тоскливой перепелкой? Сыновья великого Орлана-Волнореза носят имена древних и могучих вождей племени кедра: Орлан – всевидящий речной дух предков; Карыш – Летучая Стерлядь, человек-молния; Ургек – великий охотник, повелитель рек, озер и урманов; Таян – благословляющий дух огня, мудрый сказитель племени…
– Горе мне с тобой, Югана… Ведь у ребят переломный возраст, а они от материнских рук совсем отбились. И тебе заботы мало, – печально сказала Таня.
– Югана сделала все так, как просил великий Орлан-Волнорез, земной муж Тани, – сказала эвенкийка.
Ушла Таня с молчаливой обидой на Югану. Но Танины обиды незлопамятны, она через час или два как ни в чем не бывало снова будет приветливо разговаривать с Юганой, улыбаться, шутить.
Докурила Югана щепотку махорки в своей женской маломерной трубке. Неохота ей уходить с берега: нынче дома скучно и пусто – Андрей Шаманов уехал в сторону Большого Югана, в хантыйскую землю. А после он отправится в Кайтёс. В самом верховье Вас-Югана есть приток Игол-Тым, так вот на устье этой таежной реки, на высоком материковом берегу, раскинулось небольшое старинное селение Кайтёс. Там необходимо побывать Андрею Шаманову по каким-то личным делам.
– А ты все еще, Югана, сидишь и тоскуешь в одиночестве? – сказал Григорий Тарханов, подходя к эвенкийке и садясь рядом с ней на бревно.
– Хо, Тархан совсем молодым сделался, и одежда на нем красивая. – Югана внимательно посмотрела на Григория, который был чисто побрит и одет по-дорожному – в штормовку защитного цвета, а на ногах болотные сапоги с отвернутыми голенищами.
– Да вот наш молодой вождь Орлан нарядил меня, из мертвых воскресшего, как жениха… А то пришлось бы мне топать до Медвежьего Мыса босиком, – улыбнувшись, ответил Григорий и, кивнув в сторону деревни, сказал: – Жалко… Обезлюдел Улангай. На красивом месте стоит поселок!
– Хо, совсем наш Юрт-Улангай помер… Давно уже последний крутолет убежал. Теперь над Улангаем совсем тихое небо, – засыпая в горловинку трубки щепотку махорки, проговорила Югана и вдруг, хитровато посмотрев на Григория, сказала: – Тархан маленько старым делался – волос на голове иней прихватил. Югана теперь помнит Тархана шибко хорошо, молодым…
– Как не постареть мне, Югана… На каждого человека время своим плугом кладет морщины-борозды, – ответил Григорий, сняв с головы коричневый берет.
– Волосы на голове белят годы, а тайгу – снег, – согласилась Югана, помолчала немного и добавила: – Не померзнув на холоде, не узнаешь цену тепла. – Это на языке Юганы означало, что человек, не испытавший горя, житейских неудач, не может глубоко чувствовать радость жизни.
– Сколько же тебе лет, Югана? – спросил Григорий.
Вопрос захватил Югану врасплох. Она давно уже перестала считать ушедшие годы, а для того, чтобы ответить, придется ей выкурить не одну трубку; надо вспомнить не одно и не два события: большой мор оленей, потом великий пожар в таежной тундре, когда горели торфяники, сухие болота; надо будет еще вспомнить Югане, когда урманная земля «болела» и ее трясла «малярия», землетрясение. Каждое минувшее земное событие – веха календаря эвенкийской женщины.
– Хо, сколько лет Югане? – выскабливая потухшую трубку костяной лопаточкой, переспросила она. – Лось не мерит пройденных дорог – у женщины нет обратной тропы в молодость.
Этим Югана хотела сказать: считать прожитые годы равносильно тому, что звать смерть.
Григорий смотрел в даль затопленного берега и долго молчал. Слышался стук топора, Танины сыновья кололи дрова на берегу у бани.
– Пошто глаза Тархана смотрят молчаливым, тоскующим криком осеннего журавля, у которого перебиты крылья. Пошто долго молчит Тархан? – спросила Югана, уловив в глазах Григория грусть.
– Так, Югана… Вспомнил жену. Она была чем-то похожа на Таню. Прошлой осенью похоронил ее…
Солнце жарким, раскаленным колесом зависло в полуденной весенней дремоте над вспушенными облаками. День выдался теплый, и теплоту прогретой земли клубил мягкий ветер и катил над тайгой, расстилал это тепло незримой синевой мха по берегам рек и всего весеннего половодья. Туманились в прозрачной речной дымке макушки затопленного тальника, ветельника. Тихие волны-рябки воровато играли с обновленными берегами.
– Югана, тебе или Андрею не приходилось встречаться на реке или в тайге с человеком, который слегка прихрамывает на правую ногу, оставляет глубокий след пяткой…
– У человека, маленько хромого, язык лисы, а след шакала. Югана не видала человека с ленивой ногой…
Но пяткоступный плохой след человека Югана знает. В прошлом году прокудливый Пяткоступ украл большую бочку с бензином на заимке в Мучпаре, – неторопливо рассказывала Югана, а сама вопросительно смотрела в глаза Тарханову.
Эвенкийка сняла с ноги сапожок-ноговой с высоким голенищем, а сырую портянку раскинула на бревне.
– Значит, Пяткоступ пасется где-то в этих краях уже не один год, – сказал задумчиво Григорий, стараясь заглянуть в глаза Юганы.
– На острый сук, видать, нога Юганы ткнулась. Чинить ноговой надо теперь, – сказала эвенкийка, растирая натруженную, натертую тесноватым ноговоем ногу, и только после этого начала говорить о том, что интересовало следователя: – Человек Пяткоступ ищет в урмане много денег…
– Какие деньги он может искать в тайге?
– У Пяткоступа есть друг Сед-Син, Черный Глаз. На лодке пришел Черный Глаз в Улангай…
– Стоп, стоп, Югана! – перебил эвенкийку Григорий и тут же пояснил: – Так ведь этот самый Черный Глаз, или, как ты его называешь, Сед-Син, обменял золотую пряжку у бурового рабочего на муку, сахар, тушенку. Он выходил тогда на буровую «опокручиваться». А отсюда можно сделать два вывода: Черный Глаз имеет много разных золотых вещиц и не дорожит ими или его приперла нужда, голод заставил выходить на буровую за харчами. Югана, это же те самые люди, которых я ищу второй год…