Юноша
Шрифт:
— Ну тогда ты, Андрюша, — обратился Жинькин к Слухачу.
— Ма-гу, — согласился охотно Андрей и рассказал, как он одну евреечку… Затем он рассказал пару еврейских анекдотов, с ужимками и гортанным выговором, и сурово заметил: — Им сейчас цимес, но дождутся и они своего.
Сергей хлопнул Гамсуном по столу так, что в лампе подскочило пламя.
Он закричал, с трудом выговаривая слова:
— Мерзавец! Тебя арестовать надо! Контрреволюционер!
— Не ты ли меня арестуешь? — произнес зевая Слухач, медленно поворачивая голову на длинной, мягкой шее. — Мазила! — добавил он и, протянув руку, лениво всей ладонью, будто штукатурной лопаточкой, провел по лицу Гамбурга вверх и вниз, задевая Сережин горбатый нос.
Сергей, не помня себя от бешенства, вскочил и бросился на него с кулаками, но Слухач поймал его руки и голову его зажал под мышкой. Сережа, задыхаясь от боли и едкого подмышечного запаха, отчаянно вырывался. Слухач несколько раз ударил по дрыгающему заду и под общий смех небрежно уронил Гамбурга на пол.
Взлохмаченный, с безумными глазами, потный и опозоренный, Сергей полез драться.
— Ты еще хочешь? — спросил Слухач.
Но тут вмешался Жинькин и крикнул, что хватит баловаться, а то и ему и им попадет за нарушение тишины в караульном помещении.
Гамбург вопил, что это издевательство, что это глумление…
— А ты зачем драться лез? — строго сказал Жинькин. — Теперь орешь?
Никто из присутствующих за Сережу не заступился.
В это время вошел дежурный офицер. Жинькин скомандовал:
— Встать! Смирно! — и отрапортовал: — Ваше благородие, драта-та-та, дра-та-та-та-та… За время нашего караула никаких происшествий не случилось!
Офицер снисходительно-иронически улыбнулся и заметил Жинькину, что сейчас, после революции, «ваше благородие» отменено и, согласно новому распоряжению, полагается говорить «господин».
— Слушаю-с! Виноват! Сбился!
Продолжая так же иронически улыбаться, кадровый офицер махнул лайковой перчаткой в сторону вольноопределяющихся: «Вольно, господа, садитесь!» — и ушел.
— Будто я не знаю, как по-новому рапортовать, но по-старому же им слаще!
Сергей почувствовал, что находится в лагере врагов революции и что Жинькин, вольноопределяющийся и дежурный офицер молча понимают друг друга. Они в молчаливом заговоре. Сергею вдруг что-то стало ясно, но что — он еще хорошенько не знал. С этих пор он возненавидел учебную команду, вольноопределяющихся и презирал себя за слабохарактерность.
На следующий день, в воскресенье, он был дома. К обеду пришли Пиотровский и Черниговцев. Папа наливал рюмки, и все чокались с Сергеем за скорейшую победу над немцами. Пиотровский все время предлагал Сереже перейти к нему на службу в «Северо-помощь».
— Я ему то же самое говорю, но он меня не слушается, — жаловался отец. — Уломайте его, господа… А то знаете, эти молодые… эти юноши… У них там ветер в голове и одни фантазии… геройские поступки…
Пиотровский говорил, что командир артиллерийского дивизиона его хороший знакомый и ему, Пиотровскому, абсолютно ничего не стоит перетащить Сережу к себе, в «Северопомощь».
— Один обед — и абгемахт.
— Ну да, — оживился папа. — Кто за этим постоит!
Сергею были противны и Пиотровский, и молчаливый Черниговцев, и папа, и мама. «Спекулянты, — думал он о них с омерзением. — Взяточники. Прохвосты». После четвертой рюмки, закусывая рубленой печенкой, он вмешался в разговор и развязно спросил у молчаливого приемщика сена:
— Ну как, лошадки еще не все передохли?
Черниговцеву показалось, что он ослышался, и он ниже нагнул голову над только что поданной тарелкой бульона.
— А ты, папаша, — продолжал Сергей, широко улыбаясь, — как твои шахер-махер? Сколько деньжонок хапнул за эту недельку? Ге-ге-э-э! — засмеялся он идиотским смехом.
— Сергей, перестань! — крикнула мама и впилась в него зелеными глазами.
— Не буду, не буду, не буду, — без конца повторял Сережа и быстро выпил еще одну рюмку. — Не буду, не буду, не буду, — отфыркнулся он и добавил грустно, вздохнув: — Сволочи вы! Вот что! — Ушел к себе в комнату и лег на кровать.
Сережа спал минут пятнадцать, не больше, а ему показалось, что спит уж очень давно. У кровати стояли отец и мать. Сергей, протирая глаза, заметил их встревоженные лица.
— Что все это значит? — строго спросил отец.
— Что? — удивленно переспросил Сережа.
— Может быть, ты с ума сошел там у себя в казарме? — испуганно прошептала мать.
Сергей молчал.
— Я у тебя спрашиваю — что все это значит?! — крикнул очень громко и властно отец. Он тяжело дышал, и оленьи глаза налились кровью.
— Это все значит, — медленно произнес Сережа, сел на кровать и достал папироску, — что мне надоело жить со спекулянтами. Вы мне давно противны, но у меня не хватало духа…
— Убирайся из моего дома! Вон! Чтоб ноги твоей!..
— Успокойся, Мориц, успокойся!.. Сережа, сейчас же извинись перед папой!.. И перед Пиотровским и Черниговцевым. Ты не знаешь, как много эти люди сделали для нас…
— Я все знаю, и оставьте меня в покое.
Сергей открыл шкаф, достал оттуда несколько смен белья, простыню и начал укладывать в портфель.
Отец нервно шагал по комнате, хлопал себя по голове. «Уа!» — выкрикивал он иногда.
— Успокойся, Мориц, успокойся!
Сережа собрался уходить. Папа подбежал к двери и театрально воскликнул:
— Никуда ты не уйдешь! Сумасшедший!
— Вы мне противны, — со страшной злобой процедил Сергей. — Понимаете — противны. Я вас просто ненавижу! — Он оттолкнул отца и дернул дверь.
— Сережа! Сергей! Опомнись! — умоляла мать и хватала его за рукав шинели.
— Черт с ним! Черт с ним! Черт с ним! — кричал папа.
Вбежала сестра Ида в украинском костюме со множеством лент. Она жестами и мимикой, точно ей не хватало воздуха, показала в сторону своей комнаты. Это означало: «Ради бога, тише, у меня там сидят знакомые, и все слышно».