Чтение онлайн

Ирина Сергеевна, которая вообще считала беременность уродством, подумывала о том, чтобы стать матерью. «Может быть, это заставит его вывести меня из подполья». Когда она намекнула об этом Володе, он искренне испугался и немедленно предложил ей денег для аборта…

Ирина Сергеевна часто расспрашивала про Нину. И Синеоков, и Женя Фитингоф, и другие говорили, что Нина не особенно красива, не особенно умна.

— Посредственная. Очень посредственная.

Онегина представляла себе Нину «задрипанной партийкой», как она выражалась. Она не могла понять, что заставляет могучего художника Владыкина ее, бесспорно красивую, бесспорно умную, держать в подполье, а Нину признавать своей женой. Привычка? Жалость? Конечно, жалость. У Володи доброе сердце. Ему просто жалко Нину.

Однажды Ирина, зная о том, что Владыкин будет с женой в театре, специально пошла смотреть Нину. Она надела синее платье.

Это было лучшее платье, и оно нравилось Владыкину…

Когда первый раз Володя увидел Онегину в этом платье, он пришел в неожиданный восторг.

— Сомовская дама! Ты красавица, Иринка! — кричал он.

Но когда она тогда же предложила ему пойти с ней в концерт, он категорически отказался.

— Может быть, тебя, как коммуниста, шокирует мой наряд? Я могу и попроще.

— Не-ет. Совсем не то… Это чудное платье… Но знаешь, пойдешь с тобой, и вдруг встретим Нину… Или знакомые ей передадут, что нас видели. Потом разговоров не оберешься. Она у меня ревнивая. Давай лучше не пойдем. Спокойней…

И вот она, золотоголовая, в синем платье, пришла в театр и встретила их в фойе. Онегина блестящими черными глазами, с белозубой улыбкой посмотрела на Владыкина. Он стоял гордый, точно воздвигнутый, рядом со своей женой и незаметным движением головы поздоровался с Ириной. Поздоровался, как оскорбил. Ирина Сергеевна побледнела, но продолжала с той же милой улыбкой разглядывать чету Владыкиных. Улыбался только рот. Это легко: приподнять верхнюю губу и чуть-чуть обнажить зубы. Глаза Онегиной выражали совсем другое. Они с ненавистью разглядывали Нину. «Она совсем ничего. Она даже красивая. Но почему мне говорили, что она некрасивая?» — с раздражением подумала Ирина.

— С кем это ты поздоровался, Володя? — спросила Нина.

— Актриса Онегина.

— Господи, как она свирепо разглядывает меня! Зачем она это так?

— А кто ее знает, — зевнул Владыкин.

Ирина Сергеевна все заметила в Нине: и высокие стройные ноги, и бархатистость темных бровей, и узкие плечи, и волнистые каштановые волосы, и детскую нежность шеи, и особую мягкость кожи на всем Нинином лице. «У нее хорошая фигура. У нее ничего фигура. Слишком затянута… Почему мне говорили, что она некрасивая? Идиоты!.. Она хорошо одевается. Со вкусом… Она ничего одевается. Немного претенциозно… И неестественно себя держит… Красивый лоб. Покатый лоб… Провинциальный лоб. С блеском. Такие лбы часто на окраине, у дочерей огородников… Хорошо одевается. Чего же ей не одеваться: муж богатый… Это я у него ни копейки не беру… Коммунистки должны скромней одеваться. А почему он выглядит таким важным?.. Как же — рядом жена… Красивая»…

Нина обернулась, глаза ее встретились с глазами Онегиной…

Ирина Сергеевна долго не могла заснуть. Она старалась думать как можно беспристрастней о Нине. «Ей тоже не легко быть обманутой… А возможно, она ничего не знает… Он так ловко умеет скрывать. Он очень осторожен… Ей, наверно, тоже не легко ждать его по ночам и на рассвете видеть помятое Володино лицо с синими пятнами под глазами… Но почему он так держится за эту Нину?.. Я же красивей… Конечно, я красивей… Я гораздо красивей… Я красивей». И Ирина Сергеевна вытирала слезы со щек.

То, что удерживало Владыкина возле Нины, трудно Онегиной понять.

Нина не часто говорила с Владыкиным на отвлеченные, философские темы, но незаметно для него и для самой себя в простом, даже в бытовом разговоре она раскрывала в обыкновенных явлениях гораздо больше сложности и глубины, чем он это замечал сам.

Вначале эта ее манера его удивляла.

— К чему это? — с искренним весельем и изумлением восклицал он, когда Нина на вечеринке художников, заметив девицу в полувоенном костюме и шевровых сапожках, замечала невесело: «Все это от ощущения социальной неполноценности».

Потом, встречая эту девицу, Владыкин не мог отделаться от Нининого определения, и чем больше он жил с Ниной, тем больше привыкал за каждым поверхностным явлением искать спрятанный, сокровенный смысл. Это и помогало в работе.

Иногда Нина подходила к картине и, указывая на какую-нибудь деталь, спрашивала:

— Что ты этим хотел сказать, Володя?

Так прямо поставленный вопрос раздражал Владыкина. «Учителька», — огрызался он со злостью. Оставшись наедине, он задавал этот же вопрос самому себе, и, не найдя ответа, освобождал картину от лишней детали. Картина от этого только выигрывала.

Владыкин многие процессы своего творчества не мог объяснить ясными, обыкновенными словами и удивлялся, когда Нина говорила вслух то, что в нем самом лежало где-то очень глубоко, в темноте. Он был менее образован, чем Нина, хотя никогда ни себе, ни ей в этом не признавался. Нина была ему так необходима, как тюбики с красками. Без Нины он навряд ли «выбился бы в люди», как любила она выражаться иронически. Она помогала ему двигаться вперед, заставляла его читать книги и упорно работать.

Нина для Владыкина была тем «сильным человеком», которого она искала в нем. Володя, возможно, это чувствовал, но никогда над этим не задумывался. Подкупало его в Нине и то, что она красивая и ни в чем его не стесняет; и то, что она коммунистка и совершенно самостоятельная, — это тоже он считал необходимым привеском к своему общественному положению.

«Она ведь у меня боевая… Она у меня коммунистка».

Владыкин боялся Нины, трусил перед ней и часто думал, что если б не она, он давно спился бы. В этом он не ошибался. Ему необходимо было чувствовать все время чей-то окрик.

Владимир любил после попойки пойти к Нине каяться, плакать и ругать себя.

— Ну вот, даю тебе слово, Нина, что с этого дня бросаю пить. Сейчас лягу спать. Завтра с утра за работу. Только не сердись, Нина.

— Я не сержусь. Мне-то какое дело!..

— Вот видишь, ты сердишься… Прости меня, Ниночка. Я так виноват перед тобой… Я негодяй… Хочешь — все время буду сидеть дома и работать? Запри мои сапоги, — предложил он неожиданно. — На, спрячь деньги…

— Да ну тебя к дьяволу! Как это все противно! — говорила Нина.

Владыкин хотел, чтобы жена с ним обращалась сурово, устраивала ему скандалы, требовала от него отчета в деньгах. Он любил каяться и плакаться перед Ниной. Она старалась в такие дни дома не ночевать и как можно реже видеть его.

В квартире Онегиной имя Нины не упоминалось. Первый, кто произнес это имя полным голосом, был Миша. Ирина с удовольствием услышала, что Нина «похварывает», как выразился Владыкин. «Она у меня похварывает».