Юность
Шрифт:
— Иду-уу!
А сам бегу, скользя по грязной и мокрой дороге, спотыкаясь, падаю… Хохочет… Да, заливается, словно случилось что-то очень смешное…
— Уф! Зачем ты так далеко…
— Ты виноват… Но на что мы оба похожи?.. Мокрые курицы!.. Не смотри на меня: я прямо неприлична… Всё прилипло… Бррр!.. Холодно и ужасно хочется кушать… Ам! — я съем тебя, поросенок…
И прошло всё сердце… Нельзя на нее сердиться… Ее можно только любить.
— Я тебя ищу очень давно уже…
— Ну и отлично: в другой раз будешь умнее…
— Ты хочешь, чтобы и в другой раз…
— Не со мной, так с той, которую ты будешь любить после меня…
— Погоди: кажется, кто-то едет…
— Мужик.
— Вот если бы он посадил нас!.. Ой, как холодно и как хочется кушать… Наймем его! У меня промокли волосы, ноги, всё, всё…
— Мужичок!
— Тпру! Что вы за люди?.. Отколь?..
— Православные! — с хохотом отвечает Калерия…
Ну, можно ли сердиться на эту женщину?.. Мужик недоверчиво оглядел Калерию:
— Хм… С усами… оба!.. Чисты сосульки… Ей-Богу! Садитесь уж…
— Нам надо к леснику.
— Эге, куда забрели… Это ведь в сторону. Я вас до дороги довезу, которая туда… А там еще с версту… Добежите уж… Лучше прогреетесь… Вишь, как девчонка-то дрожит! На-ка кафтан, прикройся!.. Только бы до грозы-то вам поспеть…
— А будет?
— Будет… Вон, с той стороны агромадная туча ползет… Нагоняет… Слышь: ворчит?..
— Да, слышу…
— Ну-ка, милая, до грозы-то поспеть бы!..
Мужик нахлестал лошадь, и она побежала галопом, подбрасывая высоко телегу. Мы с Калерией колотились друг о друга и радостно смеялись…
— Ой, душа выскочит, ой, ой, ой, тише!
А черная туча нагоняла. Всё ближе и громче ворчал гром, перекатываясь по лесу…
— Эх, Илья по небу прокатывается! — говорил мужик и, покрутив вожжами в воздухе, нахлестывал мохнатую лошаденку…
— Генёк! Зажги огонь и не смотри сюда, за печку, а я не буду смотреть туда… Будем переодеваться. Бррр! Холодно. А всё-таки хорошо! Я очень довольна этим приключением…
Хохочет там, за печкой. Подплясывает босыми ногами по полу и весело приговаривает:
— Холодно, Генёк, холодно; голодно, Генёк, голодно.
Вязко падает мокрое белье на пол, сухо шелестят свежие юбки, кофты… Я тоже тороплюсь принять благообразный вид. Ударил и покатился по лесу гром и строго заворчал старый бор. Близко гроза.
— Генёк! Закрой окно, а то молния залетит… А умирать не хочется еще…
Набежал сердитый ветер, рванул створку окна и разбил стекло.
Дедушка принес клокочущий паром самовар, и жарёху из утки, хлеба. Долго он ахал около разбитого стекла и ругал ветер. Вкусно пахло жарким и коркой свежеиспеченного черного хлеба…
— Ты готов?
— Да.
— Можно выходить?..
Появилась вся в черном, тонкая, хрупкая, похожая на молоденькую послушницу из монастыря. Волосы распущены, на голову наброшен черный платок, шаль не знаю, как назвать… Из-под шали лукавые глаза. Подошла, сбросила шаль и, наклонив голову, перебросила ловким движением все волосы на грудь… Стоит босая.
— Генёк! Заверни мои волосы в полотенце, свей жгутом и выжми, как делают женщины, полоская белье. Понимаешь?
— Понимаю.
Крепко, с непонятным раздражением, крутил я мокрые черные волосы, а она кричала:
— Будет! Больно!
Опять наклонила голову, встряхивает каскадом черных волн.
— Смотри: достают мои волосы до полу?
— Волос долог, — ухмыляясь, сказал дедушка.
— А ум, дедушка, короток. Да?
— А кто тебя знает!.. Вас ведь трудно разобрать-то… Всё, чай, умнее меня, старика… Всё-то ты смеешься… Веселая головушка!.. С тобой не соскучишься… Ну, я пойду домой… Заприте дверь-то: не раскрыло бы ветром ночью: хлопать будет… Всё глядел бы на ваше счастье!..
Я проводил старика, постоял на крылечке… Всё на душе как-то неспокойно и тоскливо… Словно потерял настоящую Калерию, а это — не она, другая… Послушал, как страшно шумит бор и как он скрипит под ветром сломанной сосною. Словно кто-то всё качает воду из журавельного колодца. Ну, опять дождь, крупный, торопливый… Под светом из окошка он кажется косым пучком прозрачных веревок. Вернулся. С тоской смотрю на Калерию, красивую, любимую и всё-таки чужую. Облокотился на руки, подпер ими щеки и смотрю в ее лицо: на душу набегает невыразимая грусть, похожая на грусть, рождаемую Бетховенскими сонатами… Грусть о чем-то недостижимом, вечно манящем и недающемся, прекрасном, но далеком, о чем нельзя рассказать другому нашими словами…
— О чем взгрустнул, милый?
— Не знаю, Калерия…
— А я знаю… О той, с золотыми косами!
— Нет. Клянусь тебе, что и сам не знаю…
— Разлюбил уже меня?..
— Нет, Калерия, клянусь тебе… Безумно люблю тебя и… безумно тоскую о твоей любви… Не знаю, Калерия, сам не знаю…
Она подсела близко, заглянула в глаза и прищурилась.
— По маме соскучился?
— Не шути так! Не надо. Я хотел бы тебе рассказать, отчего я грустен, но не умею.
Калерия замолчала и задумалась. Шевельнулась у нее верхняя губа и улыбочка скрытой обиды скользнула и спряталась под черной шалью. Вздохнув, она тихо сказала:
— Несчастный я человек, Геня.
— Почему?
— Вместо счастья и радости я даю только страдание и…
— Это зависит только от тебя, Калерия…
— Нет… Напрасно мы с тобой сюда приехали… Расстались бы сразу и каждый унес бы с собой радостное воспоминание… А теперь…
— Разве тебе это надо?
— А ты как же думал?.. Уж не такая я скверная, чтобы мне было не надо этого.
Она отвернулась к окну и замолчала. Мне чуть-чуть был виден профиль ее лица: нервно вздрагивала верхняя губа и вдруг капнула слезка, большая, тяжелая… В памяти ярко встал пустынный зал старого дома, гробик с Вовочкой, огоньки восковых свеч и стоящая около прекрасная женщина с скорбным лицом… Опять она, Калерия, моя потерянная было Калерия! Я нашел тебя снова и снова безумно люблю…