Юность
Шрифт:
Плачет за стеной маленький человек, и его глухой плач наполняет всю мою душу и всё тело и страхом, и какой-то незнакомой странной радостью, и глупой гордостью, и тревожным беспокойством. Припав к стене, я слушаю, слушаю, слушаю и всё спрашиваю кого-то шопотом:
— Неужели это — мой сын? Неужели это — наш сын?..
О чем он плачет, кормилица, мой сын? Не надо, чтобы он плакал. И почему около него нет матери? Мать? Разве это мать? Она живет в отдельном номере и только заходит посмотреть на ребенка. Где ты, мать? Или не слышишь, как плачет рожденный тобою маленький человек? Быть может, ты не вернулась еще с твоих верховых прогулок с каким-нибудь потерявшим голову болваном, которому, как и мне, суждено сделаться папенькой… У-у, красивое животное, тебя можно убить и не раскаиваться… Как я тебя ненавижу и как презираю!.. Уж, конечно, никто другой, как ты с своим новым любовником, не давали мне спать в первый день приезда, играя в любовь и ревность под самыми дверями моей комнаты… С кем ты теперь… Если я увижу, что ты и здесь продолжаешь свои романы без конца и без начала, я тебе… я не мальчик, которого можно не стесняться. Берегись, Калерия!..
Всё плачет. Не могу слушать равнодушно, словно кто-то дергает за душу. А кормилица бранится. Она, пожалуй, еще и поколотит маленького беспомощного человека. Ведь он никому не пожалуется… Только посмей! Посмотреть бы, что там делается, да боюсь натолкнуться на Калерию.
Тихо отомкнул замок двери, прислушался, выглянул в коридор… Никого. Вышел на цыпочках и, оглядываясь, как вор, приблизился к соседней двери. Щелка, виден свет.
— У, ты… Нет на тебя угомону… Спи, а не то… вот тебе!..
Не вытерпел, раскрыл дверь, дрожу от негодования.
— Как вы смеете колотить ребенка! Как вы смеете!..
— Что ты, я ведь так, потихоньку, в шутку, постращать…
— А где мать?
— Они уехали на какую-то гору… На Петрову гору, что ли…
— С кем?
— С мужем, да еще с каким-то… Надо бы вот мне отлучиться ненадолго, а как от него уйдешь?..
— Идите, я посижу… А они сами в котором номере?
— Они вверху, у них свои апартаменты… Так я в одну минуту…
— Давай его мне на руки.
— А не уроните?
— Ну, вот еще!
Кормилица сунула ребенка и ушла. Я прижал щеку ребенка к своей и стал ходить по комнате, весь наполненный какой-то особенной к нему нежностью и умиленной ласковостью…
— Миленький султан!.. Не плачь же, Христа ради, мой черноглазенький, мой хорошенький! Дай поцелую…
Я ходил, покачиваясь корпусом, и целовал горяченькую мягкую щечку.
— Где у тебя болит, где, цыпленочек, болит? О-оо, баю, баю, деточку мою… О-оо, баю…
Султан притих, закрыл глазки и нахмурил лобик. Я ходил и не отрывал глаз от маленького человечка… Ай, какой хмурый и недовольный! Ужасно смешной и милый… Хотел бы не отрывать своих губ от твоей щечки, да боюсь, что разбужу, и ты снова будешь терзать мое сердце своим жалобным плачем…. Боже мой, как я люблю тебя, беспомощный цыпленок! За что? Не знаю. Неужели ты — мой сын?.. Странно, невероятно, непонятно. Но мне хочется утащить тебя, детка, в свою комнату, тихонько положить на свою постель, запереть дверь и никому не отдавать тебя. Никому! Даже Калерии… Я весь ушел в созерцание спящего султана и в свои странные новые переживания и позабыл обо всем на свете. Вдруг раскрылась дверь, и на пороге появилась стройная фигура гибкой, одетой в амазонку женщины…
— Вот тебе раз! Новая кормилица!.. Трогательно… Какой ты милый…
— Не смейся: он только что успокоился… Разбудишь…
Калерия швырнула на пол хлыст, подошла ко мне, нагнулась над султаном, потом подняла на меня лукавые глаза и, воспользовавшись моей беспомощностью — на руках спал ребенок, — поцеловала меня в щеку и прошептала:
— Это по старой памяти.
— Оставь. Я выроню ребенка… У тебя муж…
— А у тебя — невеста.
— А, барыня!.. Я на минутку вышла, а их попросила поняньчиться…
— Если ты будешь, милая, заниматься амурами с лакеем, я должна буду…
— Что вы, барыня, какие тут амуры!..
— Не забывай, что ты кормишь ребенка…
— Я это хорошо помню… Не забывала… Барин спрашивает ключ от вашего номера.
— Нечего ему там делать… Возьмите ребенка!
Я осторожно передал кормилице султана и направился к двери.
— Геннадий!..
— Что?
Калерия подошла к двери.
— Мне надо сказать тебе несколько слов. Почему ты не отпираешь мне двери, когда я прошу тебя?
Мы медленно шли по коридору и тихо говорили.
— Ты чего-то боишься… Я хочу сказать тебе, что глупо бояться и бегать от меня. Я ничего дурного тебе не сделала. А если ты воображаешь, что подвергаешься опасности с моей стороны, то ты, голубчик, ошибаешься.
— Я ничего не воображаю…
— Что было, то прошло… Ты позволишь?
— Войди.
Вошли в мою маленькую комнатку. Калерия посмотрелась в зеркало и сказала:
— Что прошло, то будет мило…
— А если… не прошло? Тогда как?
Калерия расхохоталась и укоризненно покачала головой.
— Вот тебе раз… Это говоришь ты, жених!..
— Да, я… Не смей хохотать!..
— Ого, как строго!.. Ты и с невестой так же строг?.. Или там…
— Брось шутки, Калерия…
Она подсела ко мне на кровать, изобразила напуганную девочку и плаксиво пропищала:
— Не бу-уду…
Потом приблизила свое лицо к моему и, закрывая глаза, загадочно спросила:
— Помнишь?
— Погоди… Я хочу говорить серьезно. Убери с моего плеча руку.
— К вашим услугам… Только это, должно быть, очень длинно и скучно.
Кто-то боязливо стукнул три раза в нашу дверь и робко произнес:
— Калерия! Ты здесь?
Калерия встряхнула головой, словно к ней приставала муха, шагнула к двери и раздраженно и насмешливо сказала в щелку двери:
— Здесь.
— Ты скоро?
— Не знаю.
— Мне тебя надо.
— А мне вас — нет.
И, спокойно прихлопнув дверь, звонко щелкнула замочной пружиной.
— Кто?
— Муж… Ну, говори, что хотел… это… серьезное…
— Но тебя ждет муж. Быть может, оставим до завтра.
— Нет, говори. Пусть ждет… Я могу заставить его ждать до завтра.
Тяжело было начать и не подвертывалось слов, нужных слов…
— Я хочу… Мне необходимо знать, правда или ты лжешь, что… ребенок мой…
— Не твой, а — наш…
— Ну, это всё равно… Ты понимаешь о чем я говорю.
— Ну, дальше!.. Уж не думаешь ли ты, что я должна подарить тебе этого ребенка?
Улыбается и показывает кончик языка. Я теряю нить мыслей…