Чтение онлайн

Все эти должностные лица избирались на один год, но могли быть сменены и ранее, если войско было ими недовольно. Кошевой пользовался почти неограниченною властью в походе, но в Сечи, в мирное время, он ничего не мог предпринять без совета с радой и ее согласия. В тех случаях, когда поход предпринимался лишь частью войска, и кошевой оставался дома, для начальства над экспедицией избирался особый полковник, власть которого продолжалась только во время похода.

Всякий казак имел право участия в раде, всякий мог быть избран на любую должность. Жизнь запорожцев отличалась чрезвычайною простотою. Самою выдающеюся чертою ее было безбрачие. Запорожцы смотрели на семью как на прямую помеху их деятельности. За введение женщины в Сечь грозила смертная казнь. «Блудодеяние» принадлежало к числу наиболее сурово караемых, по запорожским обычаям, преступлений. Все это войско состояло из холостых, вдовых или бросивших своих жен казаков.

Та же причина, которая заставила запорожцев признать безбрачие основным принципом своей жизни, определила и характер их мирных занятий. Земледелие было невозможно из-за соседства татар, совершавших частые набеги. Потому главными занятиями сечевиков, помимо войны, сделались охота и рыбная ловля, для которых степи и Днепр представляли чрезвычайно благоприятные условия.

Порядок внутри запорожской общины охранялся строгой дисциплиной: жившие военной добычей запорожцы строго преследовали воровство в своей собственной среде, казня за него смертью; смертною же казнью карался всякий разбой и насилие в мирных христианских селениях.

Уже то, что казаки оказались запорожцами, говорило о том, что они никак не могли быть причастны к преступникам, разгромившим и сжегшим русскую деревню. Напротив я мог рассчитывать на их помощь в освобождении пленников и наказании виновных, кем бы они ни оказались.

Заводить разговор о сожженной деревне я не стал, отложил до утра. Говорят, что он вечера мудренее. Да и усталость брала свое. Целый день сидеть в седле и рыскать за псом по полям и перелеском не самое приятное занятие. Я вытянулся на пропахшей острым лошадиным потом попоне и смотрел в звездное небо. Получалось, что тут великое, как бы смешивалось с обыденным, составляя общую картину единства противоположностей.

Неожиданно ко мне подполз Полкан и бесцеремонно улегся рядом, прижавшись теплым боком. Я погладил его по голове и заснул.

Утром мы встали на рассвете. Пока все занимались туалетом, а потом завтракали, разговора не получалось.

На меня посматривали с любопытством, но ничего не спрашивали. Только когда я подошел к своей мохнатой лошаденке, казак, тот, что вечером вспоминал купание в Днепре, малый дет тридцати с бритым подбородком и длинными вислыми усами, задумчиво сказал:

— Я эту лошадь, кажется, уже видел. Никак Селимка-крымчак на ней ездил.

— Точно, Селимкина лошадь, — подтвердил и старший. Он, конструктивно воспринял мои вчерашние насмешки, переоделся и теперь без женского летника смотрелся значительно мужественнее. — Ты, Тарас, где этого коня раздобыл?

— Отбил у какого-то степняка, — ответил я. — Он на меня напал, требовал червонцы, только мне повезло больше чем ему.

Казаки бросили свои дела и всем скопом уставились на меня. Молчали с минуту, так что я уже не знал, что и подумать.

— Никак ты Селимку убил? — с непонятным для меня удивлением спросил старший.

Мне вопрос не понравился. Мало ли какие у них были отношения с погибшим кочевником, если дружеские, то могла сорваться моя просьба о помощи. Однако и врать было не с руки, кроме лошади, казаки вполне могли узнать его шапку и саадак.

— Ну, в общем-то убил, — после заминки ответил я, потом добавил обычное в таких случаях оправдание, — он первый начал.

Меня окружили и рассматривали как чудо морское.

— Он правду говорит, — после паузы, сказал кашевар, — шапка-то на нем Селимкина и лук его! Я точно помню. А вот сабля не его. У Селимки сабля была татарская, в позолоченных ножнах.

— Моя лучше, — сказал я, как бы невзначай трогая рукоять сабли и теряясь в догадках, чем все это может для меня кончиться.

— Как же ты сподобился самого Селимку убить?! — после долгого тревожного для меня молчания, спросил он.

Пришлось говорить так, как было:

— Он подо мной стрелой коня убил, потом хотел и меня застрелить. Уже стрелу наладил, да тут на него сзади Полкан бросился. Получилось, что мы его вместе и перемогли.

В кровавые подробности я вдаваться не стал.

Теперь все повернулись и посмотрели на собаку. Полкан, как актер на выходе, встал и дал возможность себя детально рассмотреть.

У него явно были артистические способности. Держался он с достоинством, но не без манерности. Что поделать, пес он и есть пес!

— Значит, успокоил ты Селимку-крымчука, — с непонятной интонацией сказал старший, кончив рассматривать Полкана.

— Получается так, — подтвердил я, интонационно подтверждая этот скорбный факт. — Не я первый начал…

— Ну, что теперь будем делать, казаки? — не отвечая мне, спросил старший товарищей.

— А может, Тарас ошибся и не Селимку убил, — рассудительно сказал тот, что опознал лошадь. — Да и я коня мог перепутать. Вот саблю бы увидеть, тогда и решать можно.

— Саблю я на месте оставил, — вмешался я в разговор. — Лук с подлучником, да саадак могу показать, и еще переметную суму.

— По стрелам узнать можно! — обрадовано воскликнул казак с длиннющим хипповым оселедцем. — У Селимки наконечники особенные!

Идея понравилась, казаки дружно закивали головами, а старший, попросил:

— Покажи стрелы.

Я принес все свои трофеи и передал ему. Из колчана тотчас вытащили стрелы, которые были в нем представлены тремя видами. Короткие тяжелые для ближнего боя, средние чуть длиннее и легче, с раздвоенными наконечниками, и длинные для дальних целей. Казаки взялись рассматривать наконечники, оперение, древки. После начали исследовать переметную суму. Мешочки с золотом их не заинтересовали, зато вяленое мясо, шарики сухого сыра и сухие лепешки изучали придирчиво, обмениваясь не понятными для меня замечаниями.