Z — значит Зельда
Шрифт:
Эрнест… Скотт считает, что сейчас мы все в равном положении — он, Хемингуэй и я. Сказал, что ему прислали подписанную книгу: «Скотту, с любовью и уважением». Он был очень доволен. Я могла бы ответить, но не стала, что Хемингуэй может позволить себе быть великодушным. Почему бы и нет, если мы все сейчас, по его меркам, заняли положенные места?
Скотт продолжал:
Только что наткнулся на членскую карточку Загородного клуба Монтгомери 1918 года на имя лейтенанта Ф. С. Фицджеральда… Помнишь такого? Смелый, рисковый, романтичный бедолага. Он был без памяти влюблен в писательство, в жизнь и в одну дебютантку из Монтгомери, которую все ребята помельче считали недостижимой. Его сердце так до конца и не оправилось.
Интересно, мы с тобой уже совсем пропали? Общество считает именно так, но у тебя были хорошие восемь месяцев после больницы, да и мое положение потихоньку улучшается. Я с прошлой зимы ни капли не выпил, представляешь?
Но Зельда, чего бы мы ни отдали, чтобы вернуться к началу, снова стать теми людьми, для которых будущее было таким свежим, таило столько обещаний, что казалось, просто невозможно все испортить, да?
Помоги мне Господь, я соскучилась.
Хотела бы я сказать всем, кто считает, что мы пропали, кто верит, что Скотт окончательно выжат, а у меня в голове жмутся друг к другу промокшие мыши: «Присмотритесь!»
Присмотритесь и вы увидите нечто необыкновенное, загадочное, подлинное. Мы никогда не были теми, кем казались.
Часть I
Только перестав касаться дна, узнаешь, насколько ты высок.
Глава 1
Представьте раннее пасмурное субботнее утро. Конец июня 1918 года. Монтгомери облачается в свое лучшее весеннее платье и благоухает изысканными цветочными духами — наряд, который и я собиралась надеть вечером того дня. Наш дом, просторное здание в викторианском стиле на Плезант-авеню, был окутан облаком крошечных белых цветов жасмина и роскошных пурпурных вьюнков. Птахи, собравшиеся на ветвях большой магнолии, заливались во весь дух, будто пробовались на сольные партии в воскресном хоре.
Из окна на нашей черной лестнице я видела, как мимо ковыляет кляча, тянущая за собой дребезжащий фургончик. За ним шли две цветные женщины, криками оповещая окружающих о своем товаре.
— Свекла! Горошек! Репа! — голосили они, перекрикивая птиц.
— Эй, Кэти, — позвала я, заходя в кухню. — Там Бесс и Клара, слышишь?
На широком деревянном столе красовалось блюдо, накрытое кухонным полотенцем.
— Без добавок? — с надеждой спросила я, выуживая из-под салфетки крекер.
— Нет, с сыром. Ну-ка, не морщитесь. — Кэти открыла дверь, чтобы помахать подругам. — Сегодня ничего не нужно! — крикнула она. — Нельзя же есть персиковое варенье каждый день, — добавила Кэти, обернувшись ко мне.
— Старая тетушка Джулия говорила, только его сладость и спасает меня от обращения к дьяволу. — Я откусила кусок печенья и спросила с набитым ртом: — Лорд и Леди еще спят?
— Оба в гостиной, что, полагаю, тебе известно, поскольку ты воспользовалась черной лестницей.
Я отложила печенье, чтобы подвернуть пояс юбки еще раз, оголяя лодыжки еще на дюйм.
— Вот.
— Может, все-таки стоило достать вам варенья, — покачала головой Кэти. — Надобно, по крайней мере, надеть туфли.
— Слишком жарко, и дождь собирается. Туфли промокнут, у меня сморщатся пальцы на ногах, облезет кожа. Тогда точно придется ходить босой, а это никак нельзя — сегодня вечером я танцую соло.
— Появись я на публике в таком виде, матушка меня бы выпорола, — усмехнулась Кэти.
— Не выпорола бы, тебе тридцать лет.
— Думаешь, ее бы это остановило?
Я подумала о том, как мои родители все еще опекали и поучали моих трех сестер и брата. А ведь все они были по меньшей мере на семь лет старше меня, состоявшиеся взрослые люди с собственными детьми. Все, кроме Розалинды. Мы называли ее Тутси. Тутси и ее муж Ньюман, который воевал во Франции, как и Джон, муж нашей сестры Тильды, не торопились обзаводиться детьми. Или дети не торопились у них появляться. Еще я вспомнила, как бабушка Музидора, когда жила с нами, без удержу давала наставления моему отцу обо всем: от стрижек до судебных вердиктов.
Значит, нужно просто убраться от родителей подальше и не возвращаться.
— Ну, неважно. — Я отступила к задней двери, сулящей спасение. — Пока меня никто здесь не заметил…
— Детка! — Я подпрыгнула от звука маминого голоса, донесшегося от двери за нами. — Где твои чулки и туфли?
— Я как раз собиралась…
— …вернуться в свою комнату и одеться. Не вздумай отправляться в город в таком виде!
— Простите, — воскликнула Кэти, — я только что вспомнила: у нас заканчивается репа.
Она быстренько скрылась.
— Я и не собиралась в город, — соврала я. — Иду в сад. Хочу порепетировать перед сегодняшним выступлением. — Я вытянула руки и сделала изящное плие.
— Да, прелестно, — кивнула мама. — Но уверена, на репетиции нет времени. Разве ты не говорила, что собрание Красного Креста начинается в девять?
— А который час? — Я обернулась и посмотрела на часы, которые показывали без двадцати девять. Бегом бросилась мимо мамы к лестнице. — Мне надо обуться и выходить!
— Умоляю, скажи, что ты надела корсет! — крикнула она мне вслед.
Тутси сонно моргала на верхней лестничной площадке, все еще в ночной рубашке и с растрепанными волосами.
— Что происходит?
Когда Ньюман осенью отбыл во Францию, чтобы сражаться под началом генерала Першинга, Тутси вернулась домой и поселилась здесь до его возвращения.
— Если он вообще вернется, — мрачно заявила она, заработав строгий взгляд от папы, которого мы все называли судьей, потому что он был верховным судьей штата Алабама.
— Прояви гордость, — пожурил он Тутси. — Каким бы ни был исход, служба Ньюмана делает честь всему Югу.
— Во имя всего святого, на дворе двадцатый век, папочка! — выдала она.
Сейчас я ответила ей:
— Ее высочество считает, моему наряду не хватает еще одного слоя.
— Правда, детка, если ты пойдешь без корсета, мужчины будут считать тебя…
— Аморальной?
— Да.
— А может, мне все равно, — откликнулась я. — Нынче все изменилось. Военный совет велел не носить корсеты…