Чтение онлайн

Значительный срок — двадцать лет — понадобился, чтобы меня осенило: отец пользовался своей силой ровно настолько, насколько это было на пользу делу. Уподобься он, к примеру, мне, его мощь обернулась бы насилием. А насилие над родной землёй — поганая вещь.

Посадку картошки мы обычно заканчивали за два-три дня. Часто завершали страду уже без отца: рудовоз уходил в рейс.

По утрам у нашего деревянного двухэтажного восьмиквартирного дома по жилам растекался огонь: хозяйки топили печи, кашеварничали. Мальчишки — летом в том наряде, в котором взрослые выдернули их из постелей, а зимой в фуфайке и валенках на босу ногу — выскакивали во двор за охапкой душистых дров,

Зимой летишь к дровянику, коленкой коленку подбадриваешь, плечами передёргиваешь — стряхиваешь с себя холод. А оказался у поленницы — и давай форсить сам перед собой: хотя дрожмя дрожишь, в тепло не терпится, а плашки накладываешь на левую руку лениво, поленом о полено постукиваешь, и звоном стылого дерева себя потчуешь, как всё равно редким пирожным. Намучил себя достаточно — волю проявил. Обратно бежишь — воздух за спиной свистит. Подавать к печи дрова — неписаная привилегия мальчишек. В каждой из семей нашего дома было кого послать к поленнице: во-первых, родители не боялись дать жизнь лишнему рту, а во-вторых, во всех восьми квартирах почему-то упорно лезли на белый свет одни парни

Чистый и смиренный утренний огонь не очень занимал нас. Бубнит чего-то чайнику да щиплет сковороду с кашей — на том спасибо. Другое дело — завораживающий и отпугивающий, как восточные сказки, запальчивый вечерний пламень.

Сидим мы с братьями на корточках в коридоре. Предварительно заправили печь, которая обогревает спальню. Щёлкнули выключателем: электричество мешает, а потом за него надо платить. Сидим в темноте. Слушаем гудение, потрескивание за чугунной дверцей. Нам покойно. Мы жалеем полярников, а также оборванных и сирых американцев: хотя у них вроде бы теперь лето.

В тринадцатилетнем возрасте при таком сосредоточенном сидении я сочинил стих.

Стих я отнёс в городскую газету Валентину Васильевичу Викулову, брату поэта Сергея Викулова. Его вскоре напечатали. Ничего не исправляя, в таком виде, в каком он написался. Переврали только мою фамилию. Но домашние знали, что Брайнин — это на самом деле я, поэтому особо тужить у меня не было повода…

Дождавшись вишневого румянца на чугуне, отковырнёшь, отворишь дверцу. Зной выпорхнет из печи и вонзится в лицо сотнями тончайших невидимых иголок. Отпрянешь от зева печи, заслонишь лицо рукой, выкрикнешь нечто первобытно смелое. И за кочергу хватаешься. Огонёк шевелишь.

Затем подкладываешь два-три полена. Их торопливо грызут синие, жёлтые, оранжевые змеи — слепые, коварные существа, дочери старика огня. Ядрёные поленья гибнут в непосильной схватке. Младшие братья с замиранием сердца следят за поединком.

— Вот, — говорю я им, — теперь вам ясно, почему нельзя брать спички без спроса.

Мои братья были застрахованы от взбучек. Они, видите ли, позже меня родились. Поэтому за все их проказы, раны и ушибы влетало мне.

— А тебя где носило? — пеняла мне мать. — Ты куда смотрел? Ты — старший! С тебя и взыщу.

Взыскивали с меня на дню до десяти раз. Чем больше взыскивали, тем сильнее возрастало уважение братьев ко мне. К материным шлепкам я относился снисходительно, на отцовские старался не нарываться.

— Матросы нашкодничают, — внушает отец, — на капитана шишки сыплются. Заруби на носу…

Сравнение с капитаном мне нравилось. Шатия-братия охотно соглашалась на роль матросов.

Гаврики мои незаметно подрастали. Становились не только равными в играх, но и товарищами в трудах. Мы уже нередко обособлялись от дворовой ватажки, объединяясь в свою, в которой я атаманил.

Вожди двора, конечно, не одобрили нашу автономию, но и не объявили её "вне закона". Они не хотели ссориться со мной: ведь я мог уже и постоять за себя. Да и заслуги рядового "общинника" перед двором не были забыты. Короче, мне даровали "вольную".

Не будь такого признания, я бы недолго наатаманил, даже над братовьями. Двор есть двор. Чего двор не пожелает — тому век не случиться.

Четыре дома-близнеца старательные строители обнесли "крепостной стеной" — высоким забором. Жильцы вырыли вдоль наружной стороны забора канаву. Получился уютный остров — наш двор.

Мальчишки и девчонки острова состояли в дворовом сообществе, стихийно возникшем и стихийно существующем. Стихийно, но не беззаконно. Строгие установления и правила само собой никто не стягивал уздечкой формулировок. Они не заносились в ученическую тетрадь. Даже в самых общих чертах. Но попробуй переступи грань! И все об этом знали.

Ябеда, например, из компании не изгонялся, его — "дятла" — лишь вышучивали да в играх уравнивали с малышнёй. Пока кто-нибудь из честных парней не поручится за него — "крепость", "кремень", "могила". Замухрышке, который приворовывал и был на этом пойман, тут же указывали на ворота. Разговаривали с ним сквозь зубы, от всех своих дел отлучали. Гулял он в чужих дворах. Подолгу ни в одном не задерживаясь, всюду его за прикарманивание колотили. Помыкавшись по Заречью, он приходил с повинной. Его с радостью прощали. Но велели, дабы "назад не тянуло", зашить карманы.

Но не воровство и даже не трусость считались у нас царём пороков. Мы люто ненавидели "жадоб" — жадин. Конечно, и пожадничавшего мы могли бы лихо турнуть с острова. Только почти никогда этого не делали. Зачем? Мы поступали по-другому. Двором — пользуйся. А к компании — не суйся. Владеешь корабельным биноклем — носи его на пузе. Или до дыр наглядись в него на все крыши окрест. В одиночестве. Потому что всякого примазавшегося к "жадобе" презирали.

Ну, час он перед нами покрасуется. Ну, второй поважничает. А потом?.. Куда он от нашей ватажки денется! Будет проситься в рядовые "общинники". Мы затребуем "вступительный взнос" — корабельные окуляры. И вернутся они к бывшему жадине, может, через месяц, а может, и через полгода — пока весь двор в них досыта не наглядится.