Чтение онлайн

– Эй, друг, ты где? – спросил пьяный голос.

– Здесь, иди скорее, – позвал я, опознав в польской голове русского Фому.

– Я сказал, что приду, и пришел, – сообщил Фома, протискиваясь в узкий лаз.

– Вижу, – ответил я, понимая, что сейчас упрекать пьяного холопа совершенно бесполезно. – Поторапливайся, а то мы опоздаем.

– Как так опоздаете, еще, не стемнело, – ответил он. – А это кто такие?

– Мои товарищи. Ты на ногах-то стоять можешь?

– Могу, я не только стоять, я даже спеть смогу. Хотите, я вам спою? Ой, так с вами девка... Какая хорошая девка...

Пока Фома пытался начать ухаживание, я взял его за шиворот и доставил на ноги.

Он встрепенулся и попытался сесть.

– Идем, мы опаздываем, – вразумительно сказал я и толкнул холопа в нужную сторону. Чтобы не упасть, он сделал первый шаг, а потом уже пошел «на автопилоте». Мы вчетвером двинулись вслед за ним.

По позднему времени в подворье никого из обитателей видно не было. В нашу сторону с лаем бросились было две дворовые собаки, но, узнав Фому, успокоились и составили нам компанию. Так тесной, компактной группой мы и дошли до того терема, где я был в прошлый раз. Вопреки моим предположениям, что он, как и прежде, пуст, оказалось, что дверь у него заперта изнутри.

– А ну, говори, кто в этом тереме живет? – спросил я местного обитателя.

– Где живет? – ответил он вопросом на вопрос. – Пошли лучше в кабак, там Витек всех угощает! Вот и шапку мне подарил. Хорошая шапка?

– Хорошая, а теперь подумай, как нам попасть вовнутрь.

– А чего здесь думать? – удивленно спросил Фома. – Сейчас попадем!

Я не успел глазом моргнуть, как он начал колошматить в дверь кулаком.

– Ты что делаешь, прекрати сейчас же, – зашипел я, оттаскивая его от двери.

Однако Фома стал вырываться, да еще и закричал во весь голос:

– Открывайте немедля дверь, что не видите, кто пришел!

Пришлось его отпустить и спрятаться в тень стены. Сопровождавшие нас собаки залились радостным лаем. Пьяный Фома, почувствовав свободу, совсем разошелся, теперь уже и кричал и колотил в дверь одновременно. Я понял, что наше дело сорвалось, и самое лучшее – огородами отступить на прежние рубежи.

– Уходим, – тихо сказал я товарищам.

Мы было двинулись к торцу терема, как дверь в терем широко распахнулась, и на крыльцо выскочила полная женщина со свечой и в ночной рубашке. Ничего не видя со света, она закричала:

– Это кто тут безобразничает?

– Матренушка, – тут же сменил голос с грозного на заискивающий наш проводник, – это же я!

– Ты, что ли, Фома? Никак напился?

– Напился, Матренушка, – покаянно ответил тот, – нечистый попутал.

– Ладно, заходи, коли так, – мягко сказала женщина, демонстрируя чисто национальный феномен, ласковое, едва ли ни нежное отношение простых русских женщин к пьяным и пьяницам.

Я ждал, когда Фома, наконец, войдет внутрь, опасаясь, как бы нас не заметила полная Матрена, как в действие неожиданно вмешалась Прасковья. Она отошла от стены и позвала:

– Мамушка!

Матрена уже пропустила мимо себя Фому и собиралась закрыть дверь. Голосок девушки ее буквально приковал к месту.

– Свят, свят, свят, – зашептала женщина, осеняя себя крестными знамениями. – Изыди, нечистый...

– Мамушка, это я, Прасковья, не бойся меня, я живая! – воскликнула девушка, выходя из темноты к свету.

Однако Матрена от испуга уронила свечу и принялась креститься правой, и отмахиваться от девушки левой рукой, шепча свое: «Свят, свят, свят».

Прасковья не выдержала и прыснула в кулак. Только после этого женщина решилась посмотреть на привидение. Девушка уже поднималась к ней по ступеням, заливаясь радостным смехом. Смех так не вязался со смертью и разгуливающими покойниками, что Матрена дала ей подойти вплотную.

– Никак это ты, Прасковья? – уже без дрожи в голосе спросила она. – Побожись, что живая!

– Ей богу, мамушка, живая и никогда не помирала.

– А кого же мы тогда похоронили? – задала та вполне резонный вопрос.

– Того я не ведаю, это все крестная проклятая придумала, меня покойницей объявила, а сама продала плохим людям, – объяснила Прасковья, переставая смеяться.

– Детонька моя сладкая, – горестно проговорила ксенщина, с опаской прикасаясь к Прасковье, – а я по тебе все глаза выплакала! Что ж это на свете делается, малого ребенка, сироту так обидели! – запричитала она, удостоверившись, что от Прасковьи не веет ледяным дыханьем могилы.

Мне их громкий разговор был совсем не с руки, потому я решил вмешаться и вышел к крыльцу. Матрена разом замолчала и попятилась в дверь. – Это еще кто таков? – спросила она бывшую воспитанницу. Прасковья глянула через плечо и успокоила:

– Не робей, он со мной. Это мой... ну, в общем, его зовут Алексеем, а там Иван Владимирович и Сидор Иванович Горюновы,

От такого количества незваных гостей мамушку растерялась, но «караул» не закричала. Однако смотрела зорко, продолжая прижимать к себе ожившую воспитанницу.

– Нам можно войти? – спросил я, стараясь поскорее окончить трогательную встречу.

Матрена не знала, что ответить, но немного посторонилась, и мы гуськом прошли в освещенные свечой сени. Там на лавке у стены уже лежал мой непутевый помощник. Женщины продолжали держать друг друга в объятиях. Теперь, на свету, Матрена меня узнала, и вновь ее заколотило. Слишком много для одного раза свалилось на нее пришельцев из иных миров. Обстановку разрядила сама не случившаяся покойница, она взяла дело в свои руки и представила мне свою мамку:

– Алеша, это моя мамушка Матрена, она меня растила с младенчества.

– Знаю я твоего Алешу, он отсюда в трубу улетел, – не без юмора сказала женщина, кажется, начиная понимать, что к чему.

– Он такой, он может и в трубу, – засмеялась Прасковья, после чего без паузы заплакала. – Ой, мамушка, как я по тебе соскучилась!

– Ладно, ладно, егоза, нечего сырость разводить. Жива, и слава Богу! То-то хозяйка никому возле твоего гроба выть не давала, говорила, что ты заразная! Что же вы в сенях стоите, проходите в горницу.