Заказ
Шрифт:
Снова поправил очки и, шаркая по мокрой траве литыми тяжёлыми сапогами, направился под навес.
Паффи смиренно ждал, глядя на старичка. Мальчик стоял рядом, гладя нежную, начавшую подсыхать шёрстку.
– Р-р-р! Не балуй! – загодя предупредил дядя Коля.
Паффи хулиганить и не собирался. От человека в очках пахло почти как от старого финна, содержавшего лошадиный «дом престарелых». Дядя Коля подошел вплотную, расправил в руках уздечку и подставил её под голову коня. Рослый Паффи нагнулся пониже – он знал, что собирался делать человек, и всячески старался, чтобы тому было удобней. Дед не стал совать ему в рот удила. Оставил их висеть, натянул уздечку на уши коню и застегнул подбородный ремень.
– Ну вот и молодец. – Пухлая шершавая ладонь уверенно потрепала по шее, и Паффи понял, что наконец-таки вернулся домой.
Он не стал дожидаться, пока его потянут за повод: отгадал мысли человека и пошёл за ним, как собака. Конюх держал повод длинно и всё оглядывался, будто ждал от коня какой-нибудь гадости. Он не зря хвастался, обещая справиться с каким угодно буяном, но незнакомый есть незнакомый – почём знать, что у него на уме… Паффи чувствовал и это – и старательно семенил, приспосабливаясь к шагу пожилого невысокого человека и изо всех сил пытаясь ничем не обидеть, не испугать… Его усилия не пропали впустую.
– Ишь, вежливый, – похвалил дед. – Одно слово, порода!
Паффи понял это так, что его окончательно раздумали прогонять. Он чуть-чуть осмелел и, догнав старика, на ходу прижался щекой к его локтю в заскорузлом потрёпанном ватнике. «Не бросай меня, человек. Пожалуйста. Не бросай…»
Дождик опять припустил и взялся равномерно долбить по жестяному карнизу. За спиной деловито гудел факс. Панаморев стоял у окна и смотрел сквозь залитое влагой стекло на величественную, просторную площадь. Кто только придумал делать все эти снимки для видовых альбомов исключительно в яркие погожие дни?.. Великие зодчие, строившие Петербург, знали, сколько здесь в году солнечных дней, а сколько – дождливых. И сумели добиться, чтобы созданные ими шедевры под низкими влажными облаками не только не теряли вида и красоты, но, напротив, обретали особое очарование…
Антон Григорьевич шмыгал носом и всерьёз опасался простуды, а вот жители города сырости не боялись нисколько: жизнь на площади так и бурлила. Туда-сюда сновали потоки машин, и вода, не успевшая стечь в отверстия люков, прозрачными полотнищами разлеталась из-под колёс.
Антон Григорьевич вздохнул.
Если прижаться к самому стеклу, то справа виден был постамент и на нём – царственный всадник, паривший над площадью на великолепном бронзовом скакуне.
Включённый приёмник приглушённо пропел:
«На заре… Ранним утром на заре… красный конь бро-о-дит…»
«Эх, лошадки, лошадушки…» – снова вздохнул Панама.
Факс выдал последние строки и смолк, ожидая нового сообщения. Антон Григорьевич подошёл к аппарату и оторвал длинную, волнами ниспадавшую на пол бумажную ленту. Аккуратно перемотал и стал бегло просматривать…
– Как-то вечером мой милыйОбмакнул свой хрен в чернила! —неожиданно громыхнул из-за двери жизнерадостный бас.
Днём редактору был сданЭротический роман!.. [42]Дверь отворилась. На пороге возник Боря Смирнов. За его спиной громоздился обладатель могучего голоса, рыжий гигант в закапанной дождём джинсовой рубашке, не сходившейся на волосатой груди. Росту в нём было никак не меньше двух метров. На фоне такого великолепия слегка даже терялся второй незнакомец – совсем не мелкий мужчина в плаще и интеллигентных очках. Он улыбался и был до невозможности похож на покойного Листьева.
42
Частушка А. А. Шевченко.
– Это Антон Григорьевич Панаморев, о котором так долго говорили большевики, – представил Панаму Смирнов.
– Плещеев, – пожал ему руку интеллигент.
– Сергей Петрович Плещеев, начальник охранного агентства «Эгида-плюс», – пояснил Боря.
– Семён Фаульгабер, – протянул лапищу великан.
Тут Смирнов увидел в руках у Антона три метра белой бумаги и смешливо прокомментировал:
– Это в качестве носового платка?..
– Ребята, вы уж извините… Я, наверное, всю ленту у вас в аппарате извёл, – тоже улыбнулся Панама.
– Ни за что не простим, – серьёзно последовало в ответ.
Антон поднял глаза и стал ждать продолжения. Смирнов хитро ухмыльнулся в усы:
– У нас такса: метр – литр. Особенно с разных там командировочных, которые по приезде проставиться не хотят. Кстати, можно и пивом… в том же объёме. Так что ты бумагу мотай, мотай, нам не жалко…
– Милый пьёт одеколон.Говорит, что вкусный он.Что мужик, как ни смотри,Должен пахнуть изнутри… [43] —43
Частушка А. А. Шевченко.
поддержал Фаульгабер.
На смирновском столе красовалась пепельница: бронзовая свинья устроилась отдыхать посреди «миргородской» лужи. Лукавый скульптор, создавший шедевр, был несомненный талант. Свинья определённо залегла в лужу не просто так, а предварительно выхлебав упомянутый литр…
С самого начала нынешней своей поездки Панама по делу и без дела вспоминал невысказанное предупреждение Ларионова: «второй раз заступиться за тебя я уже не смогу…» Лезла в голову даже дурацкая придирка непосредственного начальства, изволившего озаботиться из-за бутылки «Брынцаловки». Сколько он себе ни внушал, что будет здесь, в Питере, вкалывать как обычно, а всё лишнее пропустит мимо ушей, – да, видно, не смог… И уже понимал, что вчерашняя вечеринка с ребятами была этакой фрондой. Фигой в кармане, от которой вроде бы никому ни жарко ни холодно, а случись что – ведь и это лыко в строку пойдёт…
– Боря, – сказал он. – Ты ж понимаешь – я на работе…
– А мы что? Дурака тут валяем? Тоже мне, благородный следователь Шарапов. Мы здесь, между прочим, тоже хулиганов изредка ловим. И немножко даже бандитов. Слышал анекдот? Специально для тебя. Двенадцать часов ночи, звонок в отделение: «Это м-милиция?» – «Да, это милиция». – «Т-тут н-на у-улице л-лежит д-дохлая л-лошадь и в-в-воняет. Уб-берите, п-пожалуйста…»
Борис заикался очень правдоподобно. Видимо, сказывалась практика.