Чтение онлайн

— Действительно красиво, — согласился «Дронго». Он даже не хотел притворяться, что плохо знает русский язык. Ночью, после такого застолья, это было как-то неприлично.

— Австралийский журналист, — с издевкой сказал Автандил, — если ты из Австралии, то я из Новой Зеландии.

«Дронго» весело рассмеялся. На душе было спокойно и хорошо.

— Будем считать, что вы меня раскрыли, — сказал он старику.

— Какая разница, — махнул рукой Автандил, — если ты шпион, то на здоровье. Хотя, что у нас можно разведать, какую такую тайну, не знаю. Если из госбезопасности — тоже хорошо. Делай, что хочешь, это меня не касается.

Главное, чтобы ты наших людей не обижал.

— Обещаю, — очень серьезно сказал «Дронго».

— А с Давидом давно знаком? — спросил его Автандил.

— Недавно. Я искал в прошлом году его сына, пропавшего в Москве.

— Так это ты был, — повернулся к нему Автандил, — дай я на тебя еще раз посмотрю. Хорошее ты дело сделал, дорогой, очень хорошее. Вернуть отцу сына — это самое лучшее дело на свете. Так вот какая у тебя профессия, — догадался он.

Потом, помолчав, сказал:

— Знаешь, про Давида много гадостей всяких говорят. А ты не верь. Он богатый человек, это правда. Но и трудолюбивый. Когда в семидесятые годы Шеварднадзе свирепствовал в Грузии, у Давида пять подпольных цехов было. Он на них такую продукцию делал, в Англии завидовали. Тогда за это сажали. А сейчас хвалят, говорят, предпринимательство нужно развивать. И сам Шеварднадзе призывает к этому. Вот так у нас все поменялось. А мы с ним дружим очень давно, почти пятьдесят лет.

Он помолчал и продолжал:

— Отцы наши вместе погибли в Польше. Его и мой — при взятии Варшавы. И похоронки мы в один день получили. С тех пор и подружились. Соседи мы с ним были, в одном квартале в Тифлисе жили. Когда ему плохо было, он ко мне приходил, когда мне становилось трудно, шел к нему. С тех пор и дружим. Я все о нем знаю, о его связях, о его брате Арчиле, о его делах. Но все равно люблю его, как брата.

«Дронго» молчал. Внизу сверкал редкими огнями город, в который завтра ему нужно было возвращаться.

— Не знаю, зачем ты здесь, — продолжал старик, — но раз приехал, значит нужно. А с Тамарой будь осторожнее. Она человек Шалвы Руруа. Ты думаешь, я не знаю, чем занимается в порту Руруа? Очень хорошо знаю. И в момент могу его прихлопнуть, как муху. А что будет потом? На его место сразу придут другие — еще более жадные и жестокие. Этот хоть чего-то боится. А вообще-то все это такая, — он снова сказал какое-то слово на грузинском и только затем перевел, — «глупость». Хорошо, если все проблемы у нас будут только с такими, как Шалва Руруа. Мы ведь с трудом удержали мир в нашем городе. Ты сам знаешь, что случилось в Абхазии, какая бойня была в Сухуми, сколько людей погибло в Осетии.

А скольких мы потеряли во время гражданской войны… Так трудно было иногда…

Он закрыл глаза, протягивая руку по направлению к городу.

— Думал, сам сдохну, черт со мной, лишь бы люди были в порядке. Это так трудно — быть просто человеком. А ведь в нашем городе живут и армяне, и азербайджанцы, и грузины, и осетины, и абхазы. Представляешь, какой коктейль получается. У меня друг в Осетии работал в обкоме партии. Когда начались осетинские события, он на площадь вышел, попросил людей разойтись. Не послушались они его, продолжали идти стенка на стенку. А он понимал: еще немного, еще чуть-чуть, и начнут убивать друг друга прямо в городе. Он тогда вернулся в кабинет, взял пистолет, вышел на улицу и крикнул: разойдитесь, иначе сейчас на ваших глазах пушу себе пулю в лоб. Подействовало, начали расходиться люди.

— Он сейчас тоже в Осетии работает?

— Да нет, сняли его тогда сразу же. Говорили, нельзя так действовать — ты коммунист, а выбежал на площадь с пистолетом. Через три месяца начались осетинские события. А потом его внук — наполовину осетин, наполовину грузин, — застрелился. Просто потому, что не знал, за кого ему идти воевать. За мать осетинку или за отца грузина. А сколько таких несчастных в Сухуми осталось!

— Мне это знакомо, — глухо ответил «Дронго», — видел в Азербайджане, в Карабахе.

— А про них я вообще не говорю. Там столько тысяч людей пострадало.

Сколько смешанных семей было. Армяно-азербайджанских. Только мы здесь приняли сотни две семей. А сколько их распалось, даже не представляю.

— Батоно Автандил, вы умный человек. Неужели это никогда не кончится?

Ведь все это безумие. Неужели люди будут по-прежнему так ненавидеть друг друга?

Выпитое вино било в голову, и он говорил больше обычного.

— Вы подумайте, во что превратился наш Кавказ, — он так и сказал «наш», — миллионы людей мучаются, страдают, бегут из своих домов. Тысячи убитых, десятки тысяч раненых. Миллионы беженцев. Почему? За что? Кто-нибудь за это ответит?

Нам говорят — виноваты Ленин и Сталин, плохо границы нарезали в двадцатые годы.

Но их уже шестьдесят лет нету. Хорошо, — поправился он, — Сталина нет всего сорок лет. А он до сих пор во всем виноват. Когда же это наконец кончится?

Говорят, мы дикие, поэтому убиваем друг друга. Но в цивилизованной Англии, в Северной Ирландии, католики и протестанты столько лет убивают друг друга. У них тоже Сталин виноват? В Югославии, понятно, нашли виноватого. Иосиф Броз Тито там был, диктатор. Когда все это кончится?

— Не знаю, — растерянно ответил Автандил, опираясь на перила, — ничего не знаю. Знаю только одно. Если ты любишь свой дом, это не значит, что ты должен сжечь дом соседа своего. Если любишь свой народ, это не значит, что все остальные народы дрянь. Вот у меня какая философия. Пошли пить чай, а то поговорим еще немного, и я плакать начну. У меня в Кутаиси сына убили во время гражданской войны, — он вдруг всхлипнул, — ты ведь даже не знаешь, какая это боль, какая рана. Мой мальчик погиб здесь, на своей земле, от рук такого же грузина. Что может быть страшнее?

Из сада слышались веселые голоса гостей.

— Иногда ночью его во сне вижу, — продолжал Автандил, — словно приходит ко мне и как ты, спрашивает — за что? Почему, папа, мы, грузины, убивали друг друга? И я не знаю, что ему ответить. Такие у меня сны, дорогой. Вот почему я так радовался, когда ты вернул сына Давиду. Вот почему так принимаю тебя. Ты великое дело сделал, почти как ангел. А такие вещи не забываются. Если бы мне хоть кто-нибудь вернул моего сына…

Он вдруг, не сдержавшись, заплакал.