Западня
Шрифт:
Love, love, love.
Пожалуйста, только не это.
Love, love, love.
Только не это. Умоляю. Я больше не выдержу.
Всхлипываю, утыкаюсь головой в колени, затыкаю уши руками.
Музыка исчезает. Скулю и сжимаю руками голову так, что становится больно, а сердце колотится и гонит по жилам животный страх. Какое-то время так сижу, и вдруг до меня доходит. Не знаю, повлияли мои сомнения, или боль, или невыносимые телесные и душевные страдания, но я вдруг подумала: если музыка – галлюцинация, если музыка звучит у меня в голове, как так может быть, что она исчезла, когда я зажала уши? Отнимаю руки, вслушиваюсь. Ничего. Похоже, я ошиблась. Похоже…
Love, love, love.
Снова она. У меня опять кружится голова, как и всякий раз, когда я это слышу. Правда, на этот раз музыка звучит как-то иначе, то громче, то тише, и… она движется. Музыка перемещается. Встаю со стула, чувствую боль в суставах, пытаюсь сориентироваться, вдруг понимаю – приоткрытое окно, музыка снаружи. И это не пластинка Beatles, это… свист. Кто-то ходит вокруг дома и свистит.
Сердце начинает бешено колотиться. Это Виктор Ленцен, он вернулся и все-таки хочет меня убить. Но это бессмысленно, говорю я себе, у него было столько возможностей.
И потом, что за чушь? Виктор Ленцен невиновен. И это доказано, как бы ни тяжело мне было это принять.
А кто тогда? На ватных ногах ковыляю к окну, прижимаюсь к холодному стеклу, пытаясь заглянуть за угол, но никого не вижу. Свист стал тише, кто бы там ни был, он удаляется от меня. Скорей в соседнюю столовую, а сама думаю: опять упустила, открываю дверь – он стоит прямо передо мной.
27. Софи
Зубы стучали, и Софи ничего не могла с этим поделать, она возвращалась домой, промокшая и промерзшая. Она долго сидела на скамейке в парке, на холоде. Несколько раз казалось, она видит тень, которая отделяется от вереницы других теней и движется в ее сторону, и всякий раз оказывалось, что это расстроенные нервы играют с ней очередную злую шутку. Ничего не было, единственная тень, которую она действительно видела, была ее собственная.
Софи свернула на свою улицу. Мысль о том, что она вернется в квартиру и проведет очередную бессонную ночь наедине с ужасными видениями, пугала ее.
Она открыла дверь, вошла в подъезд, стала подниматься по лестнице и вдруг услышала что-то наверху. Пульс резко участился. Какой-то шорох на лестничной площадке вверху. На ее этаже. Рядом с ее квартирой кто-то был. Сердце Софи болезненно сжималось, пока она нащупывала в кармане пальто тяжеленький баллончик с перечным газом, но она сосредоточилась, пытаясь справиться с нервами: еще несколько ступеней, и она повернет на пролет, с которого будет видна ее лестничная площадка. Еще восемь ступенек. И что она увидит? Еще семь, зловещую тень, которая поджидает ее у квартиры? Еще шесть, соседку, которая, заботясь о ней, принесла пакет с продуктами? Среди ночи? Еще пять, нервная, часто убегающая из дома собачка девочки, которая живет этажом ниже? Еще четыре, нет, тень, еще три, тень со своими светлыми глазами, еще две – Софи почти столкнулась с мужчиной, который сбегал вниз по лестнице.
– Софи, – воскликнул Йонас Вебер.
– Извините, – прохрипела Софи. – О господи!
– Нет, это вы меня извините. Я невольно вас испугал. Несколько раз звонил вам, вы не брали трубку, я забеспокоился.
– Я поставила телефон на вибрацию, – сказала Софи. – Вы давно ждете?
– Не очень. Минут десять. Как ваши дела?
Софи не ответила.
– Может, зайдем в квартиру? – предложила она. – А то весь дом разбудим.
Они сидели за кухонным столом друг против друга, Софи, переодетая в сухое, у каждого чашка чая.
– Эти проклятые цветы, – сказала она наконец. – Почему я раньше не сообразила.
– Это мы должны были раньше сообразить. Это наша работа, а не ваша.
Софи тянула маленькими глотками чай, посматривая через край чашки на Йонаса. Он перехватил ее взгляд.
– Что вы скрываете от меня, Йонас?
Он смотрел на нее своими разноцветными глазами – зеленым и карим.
– Лучше оставим это, Софи.
Она в гневе ударила кулаком по столу.
– Я так не могу, черт возьми. С тех пор, как убили сестру, я толком не могу дышать. И смогу только тогда, когда найду убийцу.
Она с трудом сдерживала слезы. Йонас осторожно взял ее руку, и она не отняла ее.
– Софи, я понимаю вас. Если бы со мной произошло то, что с вами, я бы тоже пытался что-то делать, – сказал он. – Я понимаю, вы чувствуете себя виноватой. Все оставшиеся жить чувствуют себя виноватыми. Но никакой вашей вины нет.
На глаза Софи снова навернулись слезы.
– Все считают меня виноватой. Все! – всхлипнула она. И почувствовала облегчение, высказав наконец это вслух. – И мои родители, и…
– Никто так не считает, – перебил ее Йонас. – Только вы сама.
– Если бы только я пришла раньше…
– Послушайте меня. Вы ничем не могли бы помочь вашей сестре. И сейчас вы совершенно ничем ей не поможете, подвергая себя опасности. Мне не нравится, что вы ходите по ночам одна по городу. Как будто хотите его выманить на себя.
Софи отняла руку.
– Хотите таким образом погубить себя? Я прав? – спросил Йонас.
Софи отвела глаза.
– Я хочу, чтобы вы ушли.
– Не делайте так, Софи, – сказал Йонас. – Не подвергайте себя опасности.
Софи молчала. Чувствовала, что вот-вот опять заплачет. И не хотела, чтобы он видел это.
– Вам лучше уйти, – повторила она.
Йонас кивнул и встал из-за стола.
– Софи, прошу вас, берегите себя, – сказал он, уходя.
Софи не могла решиться. Сказать ему или нет? О том, что за ней, похоже, кто-то следит.
– Подождите, – сказала она.
Он обернулся и выжидательно смотрел на нее. Софи лихорадочно соображала.
– Нет-нет, ничего, – наконец сказала она. – Ничего. Всего хорошего, комиссар Вебер.
Оставшись в одиночестве и поразмыслив, Софи снова почувствовала, что не уверена в своих подозрениях.
Когда она бежала, задыхаясь, по подземной стоянке, она отчетливо слышала тяжелые шаги за спиной. И была абсолютно уверена, что убийца сестры поджидал ее на заднем сиденье машины, чтобы убрать наконец единственную свидетельницу преступления. Но когда наутро она вернулась за машиной, при свете дня, на парковке, уставленной «пассатами», вся эта история показалась ей дурным сном.