Чтение онлайн

Пять верст ходьбы по Каршинской дороге от Самарканда до кишлака Ходжа-Ахрар проходит среди подземного рычания кишлачных собак. Для злости им обрезают хвосты и уши.

Вход в кишлак загораживает четырехсотлетняя мечеть святого [У] байдулла-Ахрара.

Святой имел весьма чувствительное к страданиям бедняков сердце и въезжал не иначе как на коне с золотыми подковами на деревянных шипах. Драгоценные подковы, естественно, спадали на первой же версте и подбирались нищетой.

Можно было бы, конечно, найти более разумный способ распределения своих богатств.

К тому же святой без свиты не въезжал, и трудно усомниться в том, что на деле с подковами зарабатывали только свитские бородачи.

Но слава благодетеля за Ахраром осталась. Каждую пятницу сюда на молитву стекается вся окрестность.

Сегодня пятница. Верующие прибывают одиночным порядком на ишаках и целыми арбами. По случаю скопления местный базар развернул под балконом волисполкома все свои прелести.

Торгуют глянцевитыми огурцами, величина которых испугала бы европейца, жаренным в бараньем сале горохом и мороженым из скобленого льда, политого виноградным соком.

Красная чайхана у базара веся залеплена плакатами. Из них некоторые смогут смутить даже человека бывалого. Среди прочих красуется там плакат военного займа 1916 года.

Но диковиннее всего большое, висящее на самом виду объявление о подписке на журнал «Вестник мелкого кредита» за 1913 год с портретом князя Васильчикова – «человека, оказавшего делу мелкого кредита большую пользу».

Из мечети донесся равномерный зов муллы, и толпа не спеша стала проходить в мечеть через узкую боковую калитку. Вход в мечеть загорожен толстым, висящим на железных кольцах бревном. Это для того, чтобы в мечеть случайно не забрела корова.

Базар на время затих.

В красной чайхане шум и смех не прекратился. Молодые в мечеть не пошли. В кишлаке сорок комсомольцев и два десятка пионеров. Но еще ни одна женщина в Ходжа-Ахрар не сбросила покрывала.

Базарная нищенка и та сидит, наглухо завернутая в свои тусклые тряпки. Над ней самодельный зонтик, сложное сооружение из мешка, натянутого на скрещенные палочки. Вне тени в Азии нет жизни.

Молящиеся засели у круглого водоема, хауза. Там они разостлали свои коврики и принялись все разом отбивать поклоны под усыпляющий речитатив муллы, ослиный рев и грудной смех жаб. Тут же на скорую руку примостился продавец. Медный поднос с карамелью он поставил в траву.

На цветную, мотающуюся в молитве толпу с крыши мечети равнодушно смотрел пионер.

С неба напирало вечное солнце. Тяжеловесный жар в полчаса разогнал молящихся. Мы пошли в гости к таджику Абду-Гани.

Его сад занимает полтора танапа (это одна пятая десятины) и полон оздоровляющей прохлады.

Абду-Гани платит два с полтиной налогу за танап и, кроме того, водный налог. Этот налог идет на поддержание в исправности сложной и многочисленной сети оросительных каналов, арыков. Вне воды в Азии нет жизни.

Со своего крохотного, в три четверти танапа, поднятого на дуги виноградника Абду-Гани снимает в хороший год 40 пудов винограду. Цена ему пятак за фунт.

Если сушить виноград на кишмиш, то можно выручить немного больше денег, но на весь год все равно не хватает.

Поэтому Абду-Гани зимой идет на строительные работы. Он мастер и умеет строить ветхозаветные глиняные коробочки, в которых здесь живет почти все коренное население.

В тени тутового дерева (из миниатюрных его плодов русские научили узбеков гнать самогон – напиток не столь приятный, как крепкий) Абду-Гани расстилает палас (палас?), угощает огурцами, персидскими абрикосами и светло-красной вишней.

Он первый ест посыпанный розовой каменной солью огурец и выпивает первую чашку чаю. Это пережиток старой старины: гости могут убедиться, что пища не отравлена.

В саду спокойно и тихо – блаженная тишина и блаженный холодок. А неделю тому назад в кишлаке были басмачи и убили двух узбеков.

В Восточной Бухаре басмачи были еще до революции. Беки, неограниченные властители в своих владениях, доводили свой произвол до того, что многие дехкане бросали землю и жили грабежом.

После революции в России и образования на Ташкентской дороге знаменитой «Оренбургской пробки» вывоз из Средней Азии хлопка, каракуля и всякого сырья почти прекратился. А вывозом этим, в обмен на хлеб и металл, Азия жила.

Не стало расчета производить – вывозить было некуда, и дехканское хозяйство быстро начало разрушаться и беднеть.

Гражданская война разрушение это усилила. Муллы и богачи в кратких словах объяснили разоренному крестьянину, что всему виной большевики.

Агитация подкреплялась деньгами бежавшего в Афганистан эмира Бухарского и незамысловатыми уверениями в том, что советская власть «всех сделает русскими».

Движению не хватало только вождя – и он появился.

Это был Энвер-паша, великий честолюбец, мастер турецких дворцовых переворотов, оставшийся не у дел после поражения Турции, вовлеченной им в международную войну.

В двадцатом году безработный авантюрист приезжает на съезд народов Востока в Баку.

Скороспелого революционера съезд, хорошо помнивший его карьеру, встретил очень холодно, а председатель съезда т. Зиновьев лишил его голоса. Пожив недолго на Кавказе, Энвер поехал гостем в Бухару.

Гостем он был там три дня. На четвертое утро Энвер с тремя своими спутниками-турками выехал «на охоту».

Он сплотил вокруг себя все басмаческие шайки под лозунгом «Изгнание всех европейцев».

Но настоящее лицо честолюбца обнаружилось сразу. Энвер обратился к РСФСР с предложением признать его главой бухарского государства.