Чтение онлайн

– А куда же вы деньги девали в то время?
– спросил я дезертира.

– Это потом будет, ты лучше послушай, как из острога бежали. Мы свели знакомство с тамошним писарем. Он нам доставлял в каморку и вино, и табак, и мы для него за это деньги не жалели.

– Откуда же вы деньги-то брали?

– Да они с нами были.

– Как же это могло быть? Ведь у арестантов деньги отбираются.

– Об этом рассказывать не стоит. Я скажу тебе только одно: у нас каждый сапог был полон деньгами.

– Ну и что же дальше?

– А дальше мы уговорили писаря предоставить нам средство убежать, за что выдали ему 25рублей. Как он все подготовил, об этом мы сами не знаем. Только раз вечером он увидал нас и говорит: "Завтра поутру вы сможете бежать. Я вас сегодня вечером впущу в дровяной сарай и запру в нем. Оттуда вы через слуховое окно вылезайте на улицу и бегите прямо к лавочнику. Помните же: если попадетесь, меня не впутывать в дело, за добро злом платить не следует". Мы поблагодарили его и дали еще красненькую, а утром нас в остроге уже не было. От правились мы в Калужскую губернию. Не доходя верст 15 до Калуги, остановились в одном селении, где в это время староста женил сына. Рядом с домом старосты был постоялый двор. Мы попросились ночевать - нас впустили. Вечером я отправился посмотреть на пирующих мужиков на свадьбе. Понаблюдав немного, пошел на задворки старостина дома. В переулке подле дома я увидел небольшую клеть. Приблизившись, посмотрел в окно. Там какая-то старуха молилась Богу перед образами. При свете лампадки видно было, что около стены стояла кровать, а напротив кровати - сундук. Помолившись и перекрестив все углы, старуха легла на постель и закуталась с ног до головы шубой. Я заметил, что сундук заперт дрянным замчишком. Вернувшись, я рассказал товарищу о том, что видел. Мы сговорились после первых петухов покинуть постоялый двор и забраться в эту клеть через окно, вынув из него раму, прибитую двумя гвоздями. Так и сделали. Со двора я прихватил топор. Когда пришло время, мы вышли через задние ворота и пробрались к клети; лампадка еще теплилась там. Не долго думая и не обращая внимания на спящую старуху, мы вынули раму, и я влез вовнутрь. Сломал замок у сундука, раскрыл его и вижу: там еще маленький сундучок и какие-то книги. Я взял этот сундучок и вылез из клети. Топором мы раскололи сундучок, и там оказались медные и серебряные деньги, завернутые в сахарную бумагу, и пачка ассигнаций. С этим добром отправились в дорогу. Отошли версты четыре, видим, едет навстречу мужик. За полтинник мы наняли его довезти нас до Калуги и в заутреню были уже там. Нашли себе попутчика и отправились в Москву. В Москве мы остановились на Конной, на постоялом дворе. Хозяину сказали, что нужны места на какую-нибудь ситцевую фабрику, по набойной части, и что мы покуда поживем у него, платя 20 копеек в сутки. Хозяин согласился и обещал рекомендовать нас на одну ситцевую фабрику, своему знакомому приказчику. Ожидая рекомендации, мы постоянно ходили пить чай в трактир на Конной. Там мы познакомились с каким-то цыганом, и он как-то вечером указал нам на двух господ, сидевших неподалеку от нас, тоже за чаем. Они были еще довольно молоды и хорошо одеты: на каждом синяя суконная поддевка и такая же чуйка.

– Кто они такие?
– спросил я.

– Беглые солдаты, - отвечал цыган.

– Где же они проживают?

– Да все в Москве. Разве мало тут мест, где можно свободно жить всякому беглому. Плати только деньги, да веди себя смирно - проживешь, сколько хочешь, никто тебя не тронет.

На другой день на Конной был торг. Мы с товарищем от нечего делать отправились туда. Сидим и смотрим, как цыган мужика лошадью надувает. Вдруг откуда ни возьмись подходит к нам один из тех самых господ, на которых нам накануне цыган в трактире указывал. Подошел, раскланялся и говорит, посмеиваясь:

– Здравствуйте, старые товарищи!

Мы сначала не узнали его, но когда он объявил, что он такого-то полка, такой-то роты и зовут его так-то, мы сразу узнали его и очень ему обрадовались. Мы все трое отправились выпить за встречу в пивную, где наш новый товарищ, оказалось, был хорошо знаком с буфетчиком.

Сидя за пивом, он рассказал, как нас после нашего побега искали и как он сам убежал из полка. Выпив порядком, мы разошлись, договорившись по вечерам сходиться в этой пивной.

Утром я опять пришел в пивную и спросил буфетчика, откуда он знаком с этим барышником. Назвал его барышником, потому что наш старый товарищ по полку сказал нам, что он известен на Конной под именем барышника. Буфетчик ответил мне на это:

– Какой он барышник: его дело только что подкузьмить кого-нибудь. Он только и норовит, как бы кого оговорить да в дело запутать через сыщиков, с которыми он в связи. По-моему, его самого следовало бы спросить, кто он такой, да последить за ним, куда он ездит по ночам. Я бы вам советовал с этим человеком не знаться, а то он вас в какое-нибудь дело втянет и вам плохо придется.

После этого я тотчас отправился к товарищу и пересказал ему разговор. Мы в тот же день ушли с этого постоялого двора на Рогожскую заставу, где пробыли с неделю, а потом переселились сюда. На это место мы набрели нечаянно и сочли для себя безопасным. Здесь мы живем уже месяц, и никто к нам даже и не заглядывал. Зимой, конечно, здесь жить нельзя будет, да к зиме-то авось мы устроим что-нибудь полезное. А теперь покуда и тут поживем.

После этого рассказа капитан, смеясь, сказал мне:

– Ну, теперь скажите, от кого бы вы могли узнать такую истину, как не от капитана-нищего и бродяги.

Я поблагодарил его и пригласил в трактир. Там он, сидя за водкой, рассказал мне еще об одном неизвестном человеке.

– С месяц тому назад я отправился за подаянием в некий купеческий дом, где каждую субботу раздавали по 10 копеек нашему брату-солдату, а всем другим по пятаку. Подойдя к воротам, я увидел мужчину, прижавшегося к забору. Он был в порядочном русском платье, лет около сорока, с котомкой за плечами.

– Что, еще не подавали?
– спросил я у него.

– Не знаю, отвечал он, - народ дожидается, должно быть, не раздавали.

– Вишь, сколько бабья-то набралось!
– сказал я.
– Не столько нас, сколько их.

– Стало быть, нужда заставляет, а то кто бы велел из конца в конец Москвы бегать по-собачьи. Вы кто такой?
– спросил он у меня.

– Отставной офицер.

– За раны?

– Нет.

– За что же вас отставили? Вы еще могли бы служить, вы не старик.

– Да как сказать? За свою глупость.

– Видно, вы уж чересчур сглупили-то, должно быть, были охотник покутить и поиграть в карточки, да еще, пожалуй, до чего-нибудь!
– Он засмеялся.

Мне показалось, что смеется из зависти: это часто бывает между нищими. Я нередко встречал таких женщин, которые ругались из-за копейки.

– Любезный друг, - сказал я ему, - о глупостях моих судить не тебе, а Богу, - Он наказал меня, Он и помилует. Мы собрались здесь, чтобы получить себе копейку на пропитание, а не разбирать - кто как живет. Ты вот и одет хорошо, и работать, кажется, можешь, а все-таки за пятаком пришел.

– Не сердись на мои слова. Всякий почему-нибудь да ходит по миру. Я ведь засмеялся вовсе не в обиду тебе, я не хотел с тобой ссориться. Я вспомнил, что тоже на своем веку много глупостей делал. Из-за одной большой глупости уже пятый год не вижу ни жены, ни детей, ни матери. Да и на родину-то с тех пор не смею показываться и живу вот так, вместе с нищими таскаюсь, чтобы как-нибудь не поймали да не услали в Сибирь. У тебя, может быть, нет семейства, так тебе хорошо - одна голова не бедна; тебе все равно, где бы ты ни был, лишь бы был сыт, а вот мне-то каково! Ведь у меня семейство-то какое! Детей маленьких пять человек. Все время о них думаю. Я сам готов какую угодно нужду терпеть, только бы они были сыты да покойны, только бы им было хорошо...

В это время отворились ворота, и все бросились туда. Мы с новым товарищем отправились вместе с прочими. Получив подаяние, он мне говорит:

– Пойдем, брат, выпьем чайку за наши прегрешения, да поболтаем о нашем житье-бытье. У меня есть немного лишних денег, и мы можем позволить себе такое развлечение.

Я согласился, потому что мне некуда было идти. В это время для нищих отдых; ходят за подаянием только утром по домам и по разным заведениям и вечером в городе, где редкий купец не подаст копейки на двоих. А сейчас был первый час.