Затишье перед бурей
Шрифт:
Еще год назад я не поверил бы Калхуну, но год, проведенный в Коннектикуте, укрепил меня в мысли о том, что «что-то прогнило в датском королевстве», и моя родина – это не Североамериканские Соединенные Штаты, а Дикси – штаты к югу от линии Мэйсона – Диксона, от Миссури на западе до Делавера на востоке. И моей первой настоящей любовью стала не женщина, а Юг.
Впрочем, женщин я тоже не чурался – чего-чего, а публичных домов в Нью-Хейвене хватало, и денег у меня было теперь вполне достаточно и на них тоже. Но мне хотелось не только телесного удовольствия, но и любви. А вот этого я найти никак не мог.
В 1827 году, когда мне было шестнадцать лет, после двух лет обучения в Йеле, рейд профессоров накрыл игру в покер. Я был единственным евреем из игроков, и, возможно, именно поэтому из университета исключили только меня. Но я не отчаялся и поехал в Новый Орлеан, где устроился клерком в адвокатскую контору, а через три года начал обучаться юриспруденции.
Из адвокатской конторы меня вскоре уволили, поскольку владельцам не понравился еврейчик, который возомнил себя будущей звездой юриспруденции. Я начал зарабатывать на жизнь уроками английского. Дело в том, что многие креолы даже через полвека после покупки Луизианы у Наполеона почти не говорили на английском. И вот одна-то из моих студенток, Натали Боше де Сен-Мартен, мне очень понравилась.
Как ни странно, несмотря на то что я был евреем, ее родители буквально затащили нас с Натали к алтарю. Потом, конечно, выяснилось, что она была «слаба на передок». Но я слишком поздно узнал то, что знали все. Жениха из приличной семьи она бы никогда себе не нашла.
И вот, после того, как я в двадцать один год с первого раза сдал экзамен на степень юриста, к которому многие другие готовились годами и пересдавали его по многу раз, мы с Натали обвенчались в католическом храме в Новом Орлеане. В синагогу Натали идти отказалась, да и я сам не был ревностным иудеем.
Вскоре после свадьбы Натали родила мне дочь, которую мы назвали Нинетт. Больше детей у нас не было. Позже я узнал, что вскоре после родов Натали «залетела» от кого-то из своих случайных знакомых и в результате тайного аборта стала бесплодной на всю жизнь. А когда Нинетт было семь лет, моя супруга вдруг объявила, что «она уезжает в Париж, и что ты можешь иногда приезжать», не забыв добавить, что пришлет мне адрес, по которому я смогу высылать ей деньги. И тут я понял, что буду и дальше любить жену и содержать ее, несмотря на ее выкрутасы. Тем более что деньги, причем немалые, у меня тогда уже водились.
Когда я в 1851 году стал сенатором от Луизианы, Натали ненадолго послушалась меня и переехала ко мне в Вашингтон. Но уже через несколько месяцев, брызгая слюной и истерично крича, что она «не хочет больше жить в глухой провинции», Натали укатила обратно в Париж.
После этого, как это было и раньше, я проводил по месяцу в году в своем парижском доме. Я даже думал остаться там навсегда. Но, когда я обратился в местную адвокатскую коллегию, мне быстро дали понять, что мантия адвоката мне не светит. Ведь я – иностранец, а французский язык у меня, хоть и практически безукоризненный, но имел луизианский акцент, «а это недопустимо».
Так что с любимой женщиной мне не повезло. Да и над моей первой и главной любовью – нашим милым Югом – сгущались тучи. Наконец, в 1861 году я оказался одним из тех, кто уехал из Вашингтона навсегда. Сначала генпрокурор Конфедерации, потом военный секретарь и, наконец, госсекретарь. Я делал все, чтобы Юг стал свободным и независимым. Но наобещавшие нам с три короба англичане и французы обещаниями и ограничились.
После капитуляции Юга я сказал президенту Дэвису, что ни при каких условиях не буду жить под властью янки. Дэвис попенял мне, дескать, они пообещали никого не трогать, сдался новым властям и оказался в тюрьме. А я сумел бежать в Англию практически без гроша в кармане. Я жил на гонорары за мои книги по юриспруденции, пользовавшиеся спросом и в Старом Свете. Но самое главное – я был на свободе.
И тут отцовская поговорка дала сбой. Чтобы работать адвокатом, нужно было и здесь пройти как минимум трехгодичный курс, а потом сдать экзамен. Я же сдал этот экзамен за пять месяцев и стал одним из самых уважаемых адвокатов в Лондоне. Когда я приехал в Париж к жене, которую не видел шесть лет, она бросилась ко мне на шею, исповедовалась во всех своих грехах и изменах и обещала больше так никогда не поступать.
Жизнь налаживалась… Пусть газеты янки писали, что жена изменяла мне потому, что я – импотент, а кое-кто даже намекал, что я – содомит. Но мне было все равно. Я был счастлив во всем, кроме одного. Моя первая любовь – Дикси – лежала изнасилованная проклятыми янки, и я уже не надеялся когда-либо увидеть ее свободной.
В сентябре этого года я снова поехал к жене в Париж, а в начале октября, незадолго до отъезда, ко мне на улице подошел незнакомый молодой человек.
– Мистер Бенджамин, – вежливо сказал он, – у меня к вам рекомендательное письмо.
Этот молодой человек не был южанином, а его английский был с явным иностранным акцентом, причем не испанским, фрацузским или немецким. Я взял из его рук конверт, вскрыл его и увидел знакомый почерк президента Дэвиса.
«Мой дорогой Джуда, – писал тот, – я прошу Вас выслушать человека, который передаст Вам это письмо, и верить ему, как Вы верили мне.
– Мистер Бенджамин, меня зовут Александр, – представился незнакомец, когда я дочитал письмо и кивнул ему в знак согласия. – Не хотели бы вы выпить кофе? В «Кафе де ля Пэ» есть приватные кабинеты, где нам никто не помешает.
Я был в недоумении: президент Дэвис никогда бы не прислал ко мне просителя. Тем более, откуда он узнал, что я буду в это время в Париже? Так что что-то здесь было не так…
Через десять минут мы сидели в кафе и перед нами стояли чашки с кофе. Александр неожиданно произнес:
– Мистер Бенджамин, президент Дэвис просил вам передать, что правительство Конфедерации возобновляет работу с середины ноября, и что ваше присутствие там будет обязательным.
Я ошеломленно смотрел на собеседника.
– Да-да, правительство Конфедерации возобновляет свою работу, – повторил тот. – А вы, как-никак, государственный секретарь…
– Мистер Александр… – хрипло произнес я.
– Просто Александр, – поправил меня он.
– Александр, – сказал я, – Конфедерация, увы, мертва, янки контролируют весь Юг.