Завод
Шрифт:
— Нет. Не считаю, Викентий Назарович, — веско проговорил Леонид Платонович. — Я не силен в вашей альпинистской терминологии. Но тут иная основа.
Многие переглянулись. Внешне грубая отповедь заместителю министра была со стороны начальника управления искусной лестью. Лужскому импонировало, когда подчеркивалось его увлечение этим мужественным спортом.
— Иная основа, — повторил Леонид Платонович. — Самоуспокоился наш Греков. Почил на лаврах. Вот и пошел на нарушение дисциплины.
— В чем нарушение? — возмутился Гасан Махмудович. — Хороший работник. Убедительные расчеты. При чем тут альпинисты-кавалеристы? В старую бочку нельзя лить молодое вино.
Леонид Платонович терпеливо переждал, поджав плоские пергаментные губы.
— Надеюсь, вы понимаете, что столь ответственное и серьезное недовольство высказано мною не без оснований. Верно, Геннадий Захарович? — Леонид Платонович посмотрел на Грекова.
— Факты! Где факты? — крикнул Шульгин и вытер лысину платком.
— Фактов хоть отбавляй, — Леонид Платонович извлек из папки толстую стопку бумаг. — Протоколы группы народного контроля. В них требуют привлечь Грекова к ответственности. Вплоть до отстранения от должности. Оснований для этого, должен сказать, предостаточно. Я уже докладывал об этом Викентию Назаровичу, и он разделяет мое беспокойство.
— Свое мнение я выскажу сам, — нетерпеливо произнес Лужский. — Мы обсуждаем вопрос первейшей государственной важности. Первейшей. Особенно хочу подчеркнуть значение системы управления при слиянии небольших предприятий. Мы обязаны подойти со всей серьезностью, а не смешивать два разноплановых вопроса. — Лужский помолчал. — С Грековым разговор особый. К тому же я заметил тут и директора завода.
— Бывшего директора, — произнес Смердов. — Хочу просить, чтобы на пенсию отпустили. С этим и приехал…
У «Детского мира» женщина продавала надувные шары. Смердов достал кошелек. Женщина отсчитала ему двадцать разноцветных баллончиков.
— Как гора с плеч. А то все думаю, что внучатому племяшу подарить. Я у сестры остановился: гостиницу не забронировал, — сказал Смердов.
— Можете взять мой номер. Я вечером улетаю. — Греков повернулся к продавщице — И мне десяток. — Получив холодный, негнущийся пакетик, он протянул его Смердову. — От моего имени подарите. Пусть надувает.
Смердов принял пакетик и сунул его в карман.
— Мне в метро… Не нравится мне ваш вид, Геннадий Захарович.
— Радостного мало, Рафаэль Поликарпович.
— Знаете, о чем подумал один чудак во время авиационной катастрофы? — спросил Смердов. — Хорошо, что Земля круглая. А то на угол падать было бы больней. Так что в каждой ситуации возможен худший вариант. Пусть еще раз вернутся к этому вопросу. Это даже солидней. Да и Тищенко злей станет.
Греков проводил Смердова до входа в метро. Механические контролеры с тупым равнодушием отсекали от общей толпы обладателей пятаков.
— Я никогда еще так не дорожил своей должностью, — сказал Греков.
— Не тронут вас, не волнуйтесь. Кто же останется тогда на заводе?
Смердов шагнул на ступеньку эскалатора, качнулся, торопливо ухватился за перила, обернулся и помахал Грекову рукой.
Глава девятая
Такси остановилось на площади Коммунаров. Шофер взглянул на Грекова.
— Да, да. Я здесь сойду.
Греков расплатился и вылез из машины.
Глупейшее положение: человек, прописанный в городе, не имеет права снять номер в гостинице этого же города. Мало ли по какой причине возникает в этом необходимость?
Ехать к Лепину не хотелось. Хотя тот проявлял величайший такт и ни разу за две недели не задал лишнего вопроса.
Несколько часов полета его утомили. Скулы одеревенели, натянулись. Надо было бы соснуть в самолете, да не удавалось, как ни старался.
Мало ему было причин для переживаний, так еще Смердов со своей отставкой! Греков прекрасно понимал, какую жертву принес Смердов. Он мог бы еще работать и работать. Сердце пошаливает? Не в этом дело. В подобной ситуации, если даже и захотят отстранить Грекова от занимаемой должности, пусть временно, на полгода, теперь-то сделать этого никак нельзя. И Смердов это прекрасно представлял.
Греков шел, не совсем еще понимая, правильно ли он сделал, что отпустил такси. Ведь если не к Лепину, то одна дорога — в сторону Кривоточного переулка, где жила мать Татьяны. А он остановил машину на площади. Он знал, почему остановился на площади. Но хватит ли воли довести свое решение до конца?
Греков неторопливо пересек площадь и свернул на знакомую улицу. Окна в третьем этаже тускнели сонными прямоугольниками.
«Да, надо идти, надо. Этого не миновать. И чем скорее, тем лучше». — Он шагнул в подъезд и вызвал лифт.
Все в квартире было незнакомым. Разве что расположение комнат да старое кресло.
Павел хлопнул на кухне дверцей холодильника.
«Как это нелепо, — думал Греков. — Надо было сразу сказать. Прямо в прихожей. Но как?»
— Я сейчас, Гена. Посиди. Сколько лет тебя тут не было? Даже не верится: ты — и у меня в гостях!
Павел принес в комнату на подносе бутылку, колбасу и зачем-то сухари.
— Я сейчас, Гена… Только рюмочки достану… После Нового года еще не совсем все в порядке.
— Да брось ты… Я ненадолго…
— Так я тебя и отпустил, Геннадий Захарович!
Греков хотел было спросить, где Кирилл, но передумал.
Тогда непременно надо вспомнить и о Татьяне. А врать ему не хотелось, он знал, где сейчас Татьяна. В Кривоточном переулке.
— Как Москва? Как там?
— Стоит Москва. Беготня, суета.
С каждой секундой Греков все уверенней проникался мыслью, что Павел знает обо всем. Не догадывается, а знает. И Алехин, вероятно, понял, о чем думает Греков. Зеленоватые глаза Павла спрятались за тяжелыми веками. Так он просидел несколько секунд, потом потянулся к шкатулке. Приподнял и опустил крышку — в желобочек выпала сигарета. Павел передал ее Грекову, вторую взял сам. Прикурил.