Завсегдатай
Шрифт:
— Это хорошо, что народ собрался. Комиссия всех выслушает, все осмотрит.
— Но вы торопитесь, скоро они пойдут на завод. Уже и Нуров приехал.
— Маруф! — крикнул Эгамов.
Маруф с виноватым видом просунул голову в дверь. Был он весь испачкан мукой — лень ему после работы помыться.
— Ты зачем надоедаешь командиру?
Маруф погрустнел, с сожалением посмотрел на отца и на то, что тот делал.
— Отец, почему ты вечно опекаешь меня? Ведь мне уже двадцать…
— Да, тебе двадцать. Но ты недоразвит. И не воображай, что знаешь больше своего отца… Нет, вы только полюбуйтесь этим гением, командир, — сказал Эгамов, увидев Бекова за спиной Маруфа. — Вы только послушайте!
Маруф опустил голову и ушел.
— Ты слишком строг к нему, Кулихан, — сказал Беков.
— Нет, я люблю его. Но держу в ежовых рукавицах, чтобы и он, как брат, не сбежал в город.
— Сын у тебя смышленый.
— Вы так думаете? Да, да, я вырастил хорошего сына, командир. Спасибо за добрые слова.
Но, снова заметив Маруфа, на этот раз в огороде, где он срывал помидоры, Эгамов не удержался:
— Но в его годы я уже срубал вражьи головы! Вы ведь свидетель, командир! А он совсем не гордится своим отцом…
Маруф сделал вид, что не слышит. Сидя между грядками, он все поглядывал на забор, словно находился под арестом.
— Я что-то нервничаю, командир. Видите, у меня руки вспотели. Но вы спокойны, и это хорошо! Наденьте, пожалуйста, китель.
Эгамов невольно вытянулся перед командиром, когда увидел его в кителе. Командир был великолепен, строг и мог бы внушать трепет врагам.
— Я приветствую вас, товарищ командир!
Эгамов видел, что командир тоже очень растроган.
— Мечтой моей было прожить старость там, где меня помнит хоть один человек…
— Спасибо, командир! Мы сделаем все, чтобы вам было хорошо здесь… А потом, когда вы перевезете в Гаждиван все вещи, я разломаю стену и сделаю пристройку. Комната ваша будет просторнее.
— Какие вещи? — не сразу понял Беков. Затем показал на саквояж, будильник с орденом, китель и узелок со сменой белья: — Вот все мои вещи. Больше ничего не нажил.
— Конечно, на что человеку вещи?! Вы великий человек, командир. Я это знал всегда… Я тоже, как видите, живу скромно. Кое-какое старье от приданого.
— Главное, Кулихан, честность, доброта, порядочность. Мы боролись не за вещи, не за уют, помни.
— Да, святая правда. Теперь я совсем спокоен. Такой человек, как вы, не может быть неправильно понят комиссией… Идемте, командир, народ ждет вас…
В переулке тихо, только листья шелковицы шелестят под ногами.
— Уже осень, — сказал Эгамов.
Беков промолчал.
И тут навстречу им попался милиционер. Увидев Бекова, он поспешно перешел на противоположную сторону и взял под козырек.
Командир, не сразу разобравшись, что приветствуют его, замешкался, затем резко поднял руку к виску, Эгамов проделал то же самое с удовольствием. И готов был броситься к милиционеру со словами благодарности. Так почтительно встретив командира, этот страж закона вселял уверенность, что гаждиванцы почитают командира, как отца.
Но у площади Обелиска командир снова помрачнел. И непонятно почему. Бегло осмотрев газоны, Эгамов не увидел ничего, что было бы в укор ему, человеку, следящему за чистотой обелиска.
Беков шел медленно, жался к домам, где было особенно тенисто. Но на улице было пустынно.
Только у самого завода почувствовалось какое-то движение. Откуда-то вышел Маруф, молча и многозначительно зашагал рядом с Вековым.
Потом еще несколько человек пошли за ними, не мог понять Эгамов, друзья или враги.
Словно шел Эгамов воевать.
А люди кругом — их становилось все больше — вели себя как-то странно. Прямо на улице брили головы парикмахеры. Торговцы жарили кукурузу. Какие-то незнакомцы ездили взад-вперед на осликах. А двое мужчин держали факелы, крича что-то нечленораздельное.
Возле распахнутых ворот стояли, скрестив руки на груди, крестьяне из колхоза. Наблюдали за происходящим, прижав коленями огромных псов с обрубленными ушами.
Еще больше людей оказалось на заводе. Молча и мрачно ходили по двору, и никто ни разу не посмотрел на Бекова, пока он пробирался к трем фигурам в белом — комиссии.
Только Турсунов, свежевыбритый, странно праздничный, взял его подсуну и пошел вместе.
Лоди в белом пугали Эгамова, он почувствовал облегчение, когда в пяти метрах от них эти люди убавили шаг.
Вместе с комиссией ходил, объяснял все Нуров. Казалось, только он один причастен ко всему происходящему.
Были здесь и рабочие. Все сорок человек, дерзкие, вызывающие, шли они справа от комиссии и много шутили.
Турсунов показал на них Бекову.
— Это сыновья тех, сорока наших? — спросил Беков.
— Да, есть и сыновья…
«Здесь все четко продумано, — мелькнуло у Эгамова. — Комиссия и Нуров — впереди, мы с командиром на пять шагов сзади, справа — рабочие, а старики и прочие в хвосте».
— Давай остановимся. — Командир сел на ящик. — Я что-то не поспеваю.
Турсунов опустился рядом с ним, а Эгамов и Маруф остались стоять.
— Что это с командиром? — шепнул в беспокойстве Маруф.
— Командир спокоен, зная, что прав.
Затем вся эта толпа вместе с комиссией зашла в цех, и во дворе стало тихо.
— Я как-то всерьез не думаю об этом, — признался Турсунов, спокойный, не терзаемый муками совести. — Не могу больше ни с чем справиться, Исхак.
— Давай помолчим, — сказал Беков, устало закрывая глаза; думал он о том, какая суета пришла к нему под старость. Хотел бы он действовать, но не мог, все утомляло его.