Чтение онлайн

Некоторые события повторяются, кажутся неизбежными. Огонь, смерть, неопределенность. У нас из-под ног вырывают ковер, и на том месте, где должен быть пол, нашему взору открывается бездна.

Дезориентация. Потеря Востока.

Позднее, в период так называемых потерянных лет, после выхода из долгой комы, Ормус Кама спорадически ведет дневник, — это случайные записи, поток сознания, полный сумасшедшего бреда, «поэзии», видений, разговоров с умершими, и многочисленные наброски песен.

В одной из ранних записей он опишет галлюцинацию, увиденную им на заднем сиденье роковой «Mini Cooper», — по всей вероятности, непосредственно перед столкновением с грузовиком с удобрениями: «Моя макушка раскрыта, ее просто сорвало, как взрывом, и он вылез и убежал. Теперь он больше не приходит ко мне, зачем ему, он свободен, он больше не бегает по коридорам и лестницам казино в поисках выхода, он спасся, он где-то в другом месте. Если встретишь его, помни, что это он, а не я. Он просто похож. Он — не я».

А вот еще одна из ранних записей: «Вина, теперь я знаю тебя лучше. Любимая, я встретился с твоей смертоносной матерью. Я видел ее в мире ином и выжил».

Сначала, пока санаторий в оранжерее еще не был готов, Ормуса уложили в кровать Спенты, установив вокруг всевозможные капельницы и мониторы. Эта часть дома — старая и странная, как и сама Англия. Морось из мельчайшей гипсовой пыли медленно оседает на щеках Ормуса. Сидящая рядом Спента стирает бледные крапинки пестрым шелковым платком. Вернувшийся домой Вайрус Кама сидит тихонько, сложив руки на коленях, в углу хозяйской спальни на резном складном стуле из черного тикового дерева, служившем Коллекционеру-путешественнику в его странствиях вдоль Вайнганги и по Сионийским горам, — теперь это территория штатов Махараштра и Мадхья-Прадеш. Спента вглядывается в своих сыновей: Сон и Молчание; она склоняет голову и в сто первый раз дает себе слово загладить свою вину перед этими потерянными мальчиками, излечить их своей запоздалой любовью. Может, еще не поздно, искупление возможно — для них и для нее. Она молится своим ангелам, но они больше не отвечают. Теперь сыновья — ее единственные ангелы.

Но Сайрус! — беззвучно скорбит она. Слишком поздно.

Повсюду вещицы, напоминающие о Британской Индии. Над шезлонгом с длинными подлокотниками висит чхатри [187] . Школьные групповые фотографии, раскрашенные гравюры Даньелла. Серебряный чайный сервиз, каменная голова бога, снимки, сделанные в чудесные дни охоты на птиц и диких животных, тигровая шкура, каменные шкатулки, инкрустированные серебром, — бидри, комодик для благовоний, фисгармония, ковры и ткани. Вставленное в рамку письмо от Моргана Форстера с описанием пещер в поросшем кустарником холме, где живет странное эхо.

Появляется медсестра-индианка.

Лишь спустя некоторое время, когда Спента вспоминает, кто она и где она ее раньше видела, они понимают, что никто не впускал эту девушку в дом. Кажется, что она материализуется из ниоткуда, озабоченно выглядывая из-за плеча Спенты и Стэндиша; на ней непорочно-чистая, накрахмаленная бело-голубая униформа, на груди приколоты маленькие часики. «Меня прислало агентство», — неопределенно бросает она, занимаясь полотенцами и простынями, одновременно читая табличку в ногах лежащего в коме певца. Спента и Стэндиш совсем выдохлись. Сказываются шок и безмерная усталость, поэтому даже когда Вайрус Кама встает со стула Коллекционера и тревожно дергает мать за рукав, Спента лишь отмахивается от него и, сжав голову руками, падает в кресло. Стэндиш тоже на грани срыва, с момента катастрофы он почти не спал. Индийская медсестра приглушает свет в спальне и приступает к своим обязанностям, ее компетентность не вызывает сомнений. Это привлекательная девушка с хорошо поставленной речью, прекрасно осведомленная о жизни бомбейского высшего общества. Она рассказывает Спенте о своей работе в госпитале вместе с сестрами Марии Благодатной, хотя, торопливо добавляет она, сама она не монахиня. Возможно, поэтому Спента, мысли которой витают где-то далеко, называет незнакомку Марией, и та с готовностью отзывается на это имя. «Отдыхайте», — говорит Мария, и Стэндиш со Спентой покорно уходят; за ними следует, покачивая седеющей головой и оглядываясь на медсестру, Вайрус Кама.

Оставшись наедине со спящим Ормусом, медсестра заговаривает с ним голосом, полным тайны и томления. Наконец-то, моя любовь. Пусть это не наше милое гнездышко в Ворли, ничего, где бы ты ни был, мое место рядом с тобой — и так далее; твое ложе — единственное желанное место для меня — и дальше в том же духе; и даже когда ты умрешь, моя любовь, я последую за тобой в могилу, и по ту сторону могилы — и так далее и тому подобное.

Затем она напоминает лежащему без сознания мужчине о том, как они занимались любовью, о всем том прекрасном, что было между ними, о величайших проявлениях их страсти, физической мощи и гибкости, не говоря уж о чувственной власти некоторых умащений. Ее продолжительная речь — эротический шедевр, который был бы навсегда утрачен, если бы не магнитофон «Грюндиг», установленный Стэндишем под кроватью Ормуса на случай, если он вдруг ненадолго придет в себя, когда ни его, ни Спенты не будет рядом, и скажет что-нибудь — неважно что. Ормус хранит молчание, но тонкая коричневая пленка флегматично впитывает все слова Марии, подслушивая ее интимные признания, как те, другие, вымышленные, пленки запечатлевали слова созданного писательским воображением президента Никсона в романе «Уотергейт». В какой-то момент она переходит от слов к делу, она подробно и недвусмысленно рассказывает Ормусу, что собирается пробудить его ото сна, апеллируя к его плотским желаниям, слышится позвякивание стеклянных флаконов, затем скользкий звук растирающих масло ладоней, прикасающихся к спящему телу.

Качество записи очень высокое. Каждый слушающий ее может легко представить себе, как Мария забирается на кровать (скрип матрасов), и так как человеческое воображение заходит слишком далеко, я должен сразу перейти к ясно различимым звукам широко распахивающейся двери и полных ужаса голосов врывающихся в комнату Спенты и Стэндиша. Спента наконец припоминает нимфоманку на борту самолета, которым они летели в Лондон.

Они приказывают индийской медсестре тотчас же слезть с кровати, одеться и убираться вон, — как она посмела, она начисто лишена каких-либо представлений о приличиях! Они позаботятся о том, чтобы ее отстранили от обязанностей медсестры, она должна сейчас же, сию же минуту, прикрыть свою грудь и гениталии, а самое главное — прекратить этот дурацкий смех, сейчас же, это совсем не смешно, через пять секунд они вызовут полицию!

Она уходит, пленка наполняется ее смехом.

Сон Ормуса не прерывается, он безмятежен и, несмотря на все усилия Марии, если верить очевидцам, не испытывает никакого возбуждения.

Она продолжает появляться. Ормуса перевели в другое помещение — бывшую оранжерею, но уже на следующую ночь она снова там. Спента выходит в туалет и, вернувшись, обнаруживает в комнате Марию: на ней нет ничего, кроме черного головного убора; сбросив с Ормуса простыни, она склонилась над его обнаженным членом, движения ее полных губ наполовину скрыты черной вуалью. Она действительно очень красива, очень распущенна и очень безумна, думает Спента, но все это совсем не объясняет, как девушка попала в дом. Спента приказывает слугам установить круглосуточное дежурство, нанимает охранника, на ночь спускают сторожевых собак. И все же Мария находит способ проникнуть в дом. Однажды ночью у постели Ормуса дежурит Стэндиш, коротая ночные часы за чтением описаний последних похождений Йоссариана [188] , и, несмотря на весь комизм описываемых автором событий, он умудряется задремать, — как ему кажется, не более чем на пару минут. Очнувшись, он с изумлением обнаруживает ее в комнате, она материализовалась вновь, голая, умащенная, в одной вуали, несмотря на всех сторожевых собак, замки, решетки и сенсорные системы сигнализации: на этот раз она сидит верхом на Ормусе, неутомимо двигаясь вверх и вниз, объезжая, как коня, его мягкий член. Вы никогда не разлучите меня с ним, каркает она. Я его судьба, его вожделение — и так далее. Эта женщина (она имеет в виду Вину) никогда не сможет дать ему того, что он хочет, я знаю о его желаниях лучше, чем он сам, я готова исполнить их раньше, чем он об этом попросит, — и дальше в том же духе. Я пришла из его тайного мира.

Кто ты? — щурясь, спрашивает Стэндиш. Он очень хочет спать, на нем его очки для чтения, поэтому все, что находится на расстоянии более полуметра от него, расплывается и кажется нереальным.

Пока он пытается повнимательнее всмотреться в нее, она исчезает. Кажется, что воздух расступается, она делает шаг и скрывается из виду.

Просто поразительна человеческая способность находить всему рациональное объяснение. Мы не верим собственным глазам. Так как увиденное Стэндишем представляется ему невозможным, он приходит к выводу, что он этого не видел. Она, должно быть, выскользнула за дверь, пока он еще полностью не проснулся, заключает Стэндиш. Он встает и осматривается вокруг, но ее нигде нет. Стэндиш отмечает, что сигнализация опять не сработала, и подозревает, что девушке помогает кто-то из домашних. Возможно, чокнутая девица приплачивает кому-нибудь из прислуги, садовнику или разнорабочему. Кто-то тайком помогает ей пробраться в дом, явно пользуясь взамен ее сексуальными услугами, которые она готова раздавать налево и направо. Это надо выяснить. Пока что ничего страшного не случилось. Стэндиш возвращается к своей книге.

Ормус продолжает безмятежно спать.

Малл Стэндиш, человек современный, ищет ответы на свои вопросы в повседневности. Спента столь же естественно обращается к паранормальному; опасаясь преследования духов, она призывает из Лондона священников-парсов и местного англиканского викария. Они торжественно исполняют ритуалы экзорцизма и священнодействуют с огнем. После этого наступают периоды, иногда очень продолжительные, когда индианка не появляется. Это отсутствие, так же как и ее появления, необъяснимо; Спента, однако, склонна связывать их с действиями служителей Ахурамазды и христианского Бога.