Земля
Шрифт:
– Мой покойный господин Брук… он всегда говаривал: трудно найти хорошего бухгалтера… Один бухгалтер у нас в рыболовной конторе был такой хороший, что его, собаку вшивую, двенадцать лет потом искали вместе с кассой – так до сих пор и не нашли.
Брук тяжело поднимается из кресла. Рина переводит взгляд с пыльного электрического светильника, которым здесь явно не пользовались очень давно, на пол прямо перед собой, и тупо смотрит на розовые носки с сердечками. Госпожа Брук легонько гладит Рину по плечу короткопалой рукой.
Глава 3
Брук пересаживает Рину в кресло, поближе к плите. Сквозь щель чугунной заслонки видно жаркое мерцание. Сэм подаёт Рине в руки большую кружку слащёного чаю и говорит, что если немедленно принять меры и дать знать кому следует, то всё не так и страшно, Ходжкин – если это действительно он виноват – не отвертится, и, наверное, часть денег ещё можно будет вернуть.
Да если бы дело было в простом воровстве. Фонд – не настолько уж существенный кусок пирога. От одной лишь мысли о предательстве гораздо больнее…
Рина глядит на узкую полосу огненного мерцания. Конечно, не камин с открытым чарующим пламенем, чтобы любоваться, но дедушка всегда относился к каминам с пренебрежением, утверждая, что открытые печи только тешат глаз и жгут дрова понапрасну, а от хорошей плиты толку гораздо больше.
Рина подкрепляется изрядным глотком чая, обняв кружку ладонями.
Горячее вкусное питьё гонит стылую оторопь, и теперь Рину распирает злость: люди, считавшиеся близкими, оказывается, столько лет держали её за дуру за несмышлёныша! Врали в лицо…
Забавно. Речь Сэма почти пролетает мимо ушей – может быть, Сэм думает, что она в глубоком шоке и никак не сообразит, что нужно делать, без его разумных слов, но в нынешнем случае это не так. Зато другому тихому разговору Рина внимает чутко.
– Ибрагима Стахова внучка, понимай себе.
Кто-то из тех двоих – Брук или не-человек – громко прихлёбывает чай.
– Ибрагимова… А чё сам не едет?
– Так помер. Я ж тебе говорила – год назад ещё письмо пришло, официальное…
Со своего места Рина не видит лица бледноглазого подсобщика, да ей не особо и хочется на него смотреть. Но ведь дедушка бывал здесь очень давно… а этот угрюмый не-человек его помнит.
– Старый был, – произносит после молчания орчий голос. Слова вроде циничные и пустые, но отчего-то звучат они весомо, будто бы с уважением.
Рина поднимается со своего места, с удовольствием чувствуя, что совсем отогрелась. Идёт к столу, чтобы налить себе ещё чаю.
– Всё не так плохо, – говорит она, и радуется звуку собственного голоса. – Но мы ещё толком не познакомились. Я Рина Стахова, – она протягивает не-человеку ладонь, и тот её пожимает – хорошо, крепко, но не чересчур.
– Ййр, – отвечает он (так вот какое оно, то вздорное имя из отчётов! Действительно мудрено выговорить – гласные и согласные будто обменялись свойствами!) – Ты и есть Аришка?
Аришкой её звал только дедушка Ибрагим. Значит, когда-то, вечность назад, он и о ней здесь рассказывал? А Ййр – запомнил?
– Это я, – кивает она. – Но лучше «Рина».
– Самуил Кнабер, – представляется Сэм сперва официальным тоном, а потом уже нормальным, по-дружески: – Сэм.
– Госпожа Брук, – говорит Рина. – Не согласитесь ли выполнить для меня одно поручение? Это важно. Ваша помощь, разумеется, будет вознаграждена.
Вроде и впрямь Ибрагимов отродышек, даром что курносая. Отсыревшие бурые волосы длиной до середины шеи пообсохли на дровяном тепле, распушились непокорно, почти как Ибрагимова седая грива. Сперва-то вся нахохлилась, ишь, будто хворый слёток; а теперь отпилась чаем – неплачь-травой, раздышалась – подбородок знай задирает точно на ибрагимов манер, и в голосишке-то являются схожие отзвуки.
Бугайчик-сопляк, Сэм, тоже вот озадачил погоняловом. Островной наёмник-северянин, тот словцом «кнабер» величал деревенских девчат, на которых у него слюни текли. Два лета всё мотался в сельцо, на людские танцы. А этот вот тоже Кнабер, шут его пойми, с какого перепугу.
Между тем ибрагимово курносенькое внучьё дует вторую долю, почти не разбавив крутой заварки, объясняет чего-то Брук, даже вон достала с рюкзака тетрадку на толстом картоне и расписывает шустро на листе, поясняя словами. Похоже, Брук придётся лишний раз с почты по телефону трезвонить, наводить шороху.
Бугайчик сперва всё мнётся около, пытается встрять, но ибрагимова Аришка тут явно управляется и своим умом. Потом Кнабер похаживает по широкой кухне наискосок, туда-обратно, руки в карманы порток запустил. Дубовый пол под ним легонечко скрипит.
– Где тут можно руки помыть? – спрашивает тишком.
Глумной, что ли. Или слепошарый. Три раза мимо умывальника прошастнул и не смекнул? Умывальник солидный, видный – плоский бак с краном внизу, с недавно чиненным, над здоровой квадратной раковиной, и рядом на стене повешено зеркало. Трудновато не сообразить, если ты человек. А Кнабер спрашивает. В земляной яме он рос? По повадке-то не похоже.
Ийр показывает рукой на умывальник – не ошибёшься, но предположительно глумной Кнабер руки мыть не спешит, а спрашивает ещё тише. А-а-а, так это ему отлить надо, а про мытьё рук, должно быть, наперёд разведывал. Смешной.
– Через сени до конца, и направо дверка, – объясняет Ййр, для наглядности поясняя путь жестами. – Не заблудишься.
Впрочем, через некоторое время делается ясно, что лучше было бы проводить. Не то чтобы бугайчик действительно заплутал, но судя по звукам, вместо того, чтобы пройти обратно тем же путём и без приключений мыть руки, Кнабер ради разнообразия зашёл на жилую часть с другой стороны. Вернуться на кухню легко можно и так, но не начал бы шарить без спросу. Ещё сопрёт чего-нибудь. Или Мину напугает.