Чтение онлайн

— Нет, я так не думаю, — женщина покачала головой. — Везде должна быть борьба. И равновесие — это лишь две крайности, две противоположности, каждая из которых пытается перетянуть канат на себя. Но суть в том, что перетягивание каната — это сама жизнь. Однако я попробую вам объяснить, почему я до безумия обрадовалась, познакомившись с Азой и убедившись, что она — не мошенница, а на самом деле существо из другого мира, созданного, наверное, в некотором степени по трафарету нашего. Почти копия. Даже взять тоже, что большинство его обитателей, как я поняла, были взяты с Земли в разные эпохи, но изменены после смерти. Ведь, как вы правильно заметили, Элизабет, магия — это не значит добро и справедливость, — Астория смотрела на нас большими голубыми глазами, которые пылали настоящим фанатизмом. А ещё мудростью и печалью. — Но любая магия — это гораздо лучше, чем серое, безликое существование, где этого волшебства нет. Пусть лучше будет, право слово! Я голосую за ведьм, так веселее!

Я только хмыкнула — как говорится, у каждого в голове своя порода тараканов.

— Так интересно, что у вас, в мире мёртвых, в ходу наши обычные деньги, — улыбнулась женщина. — И Аза рассказала, что вы задолжали одному монстру крупную сумму… Вот кредитная карточка с необходимой вас суммой, а тут код.

Мне в руку почти насильно всунули пластиковую карточку и листик из записной книжки, где был указан логин и пароль.

— Вы доставите мне удовольствие, если примете мой подарок. Подумать только, моими деньгами будут расплачиваться в Мире теней! — женщина мечтательно заулыбалась, всплеснув руками. — Я и мечтать о таком не смела.

Я просто потеряла дар речи. Но в карточку вцепилась намертво.

Дом большой и кажется практически пустынным. Кажется, в нём живут лишь шорохи, тени, куклы и дурные воспоминания. Длинноногие Барби, у которых никогда не было и не будет Кенов, смотрят на меня равнодушно-пустыми глазами, направляя взгляд красивых, нарисованных глаз сквозь меня, словно я не существую.

Такие же безжалостные, тупые сучки, как и моя мамочка. Как же мне хочется оторвать им сначала ноги, потом руки, а затем и их дурные головы! Но я только смотрю на них, подавляя свои желания. Я не идиот, и прекрасно понимаю, что они всё равно ничего не почувствуют.

Моё бессилие угнетает меня, мне больно оттого, что я не могу причинить им боль, а они заставляют меня страдать, полнее осознавать собственную неполноценность.

Зеркала истязают меня, так как позволяют заглянуть в свои собственные глаза, и от этого страшно. Погружение в серо-голубой лёд моих глаз кажется бездонным и пугающим, как падение в прорубь. Ты словно погружаешься в воду, которая кажется прозрачной и чистой, но затягивает тебя в смерть, как в чёрную трубу бесконечного колодца, и холод ледяной воды постепенно убивает тебя.

Поэтому я тщательно отвожу взгляд, когда смотрю на себя в зеркало. Я почти вижу себя со стороны: маленький мальчик в слишком коротеньких шортиках, который стоит, и почти не мигая, смотрит в пространство.

Я знаю, что кажусь сумасшедшим, но мне это безразлично, даже если это так и есть. Всё равно я ничего изменить не могу, я ещё слишком слаб.

Когда я смотрю в глаза маминых кукол, которыми заполнена вся её комната и даже часть гостиной, мне кажется, что я смотрю в свои собственные глаза в зеркальном отражении. Там я чужой и неправильной, какой-то искажённый, и дело даже не в том, что меняется право и лево. Мне кажется, что отражение наших глаз показывает нам мрак наших душ, где царит беззвёздная ночь, первобытная жестокость первой клетки, пытающейся выжить в неблагоприятной среде. Отчаянная борьба за жизнь, безжалостное уничтожение всего, что может ей угрожать. Клетке не до сантиментов, не до религий, не до размышлений о доброте и справедливости, не до ложных ценностей — она просто отчаянно пытается выжить.

Сожри ты — или пожрут тебя.

Дедушка очень интересно рассказывает про клетки, про жизнь и смерть. Мой дедушка врач, хирург Мияги Мураками. Папа тоже врач, но обычный терапевт, дедушка говорит о нём с лёгким презрением, говоря, что природа на нём отдохнула и вся надежда на меня, что именно я должен унаследовать его таланты и лабораторию. А также библиотеку.

Дедушкина библиотека — это множество книг в тёмных переплётах, мне чудится в них нечто угрожающее, словно они хотят поглотить тебя, заманить в свои сети, нашептать лживые сказки, а в итоге — просто посмеяться над глупым человеком, который хочет проникнуть в тайны бытия.

Я боюсь его книг, мне не нравится его лаборатория, и я ненавижу потрошить живых лягушек — но дедушке я демонстрирую обратное.

Я слишком его уважаю, чтобы не слушаться, чтобы не улыбаться ему, чтобы не играть в его игры.

Пробирки со странными жидкостями, змеевики, тянущиеся через всю огромную захламленную комнату, странные звуки непонятных процессов, происходящих между различными жидкостями — они сливаются в одно целое, взаимодействуют, подогреваются, испаряются и снова оседают на стенки сосудов разноцветными каплями, превращаясь в итоге в нечто иное. Это завораживает, я могу вечно смотреть на бесконечные процессы изменений, почти не шевелясь, едва дыша, глядя, какими ловкими становятся старческими руки, похожие на живых пауков. Они словно действуют отдельно от всего тела, иногда эта мысль меня пугает. В кошмарных снах я вижу, как эти руки плетут свои нити, словно паук паутину, и запутывают меня.

А ещё во сне я вижу пентаграммы, которые дедушка чертит мелом на холодном каменном полу подвала. И они зажигаются, словно ёлочные гирлянды, светятся потусторонним светом…

Но это не самое страшное.

Я знаю, что пентаграммы — это ключи к другим мирам и иным существам.

Дедушка называет их отмычками, так как такое проникновение незаконно.

Первый раз, когда я увидел настоящего демона, я едва не закричал и прокусил губу до крови. Мне было очень страшно, но я знал, что нельзя издавать ни звука, иначе демон тебя найдёт и съест. Так сказал дедушка перед началом вызова.

«После моей смерти я отдам тебе всю коллекцию отмычек», — говорил он.

Моя мать — сумасшедшая. Я знал это очень давно, и не помню, кто первым сказал мне об этом, или где я это подслушал. Взрослые часто говорят рядом с детьми то, что думают, полагая, что мы ничего не понимаем.

Мне только тринадцать, но я понимаю многое.

Я знаю, что мне нельзя оставаться с мамой наедине, и, когда я брожу по бесконечным коридорам нашего дома, меня охватывает ужас — вдруг я столкнусь с большим зеркалом во весь рост и не успею вовремя отвернуться, и утону в ледяной серости собственного взгляда, или вдруг меня будет поджидать моя мать, которая улыбнётся ледяной улыбочкой и скажет: «Маюри, моя любимая куколка!»

И схватит меня, а потом задушит, чтобы я стал по-настоящему неподвижным.

Будет душить медленно-медленно, бездумно-долго, улыбаясь такой очаровательной улыбкой на белом лице, осыпая меня снегом белоснежно-серебристых волос — мне говорят, что у меня такая же милая улыбка, как у матушки, а волосы такие же прекрасные, словно снег или покрытая платиной седина.

… В доме я боюсь не только зеркал и фарфоровых кукол.

Я не люблю, когда к нам приходит помощница отца в клинике — Харука Ёдзи со своим сыном.