Женщины
Шрифт:
от темы отклонился. Впрочем, это
со мною часто будет, - для поэта
важны не тема, не сюжет, а суть
самих явлений, тема лишь предлогом,
как и сюжет, нам служат для того,
чтоб высказаться, ибо от всего,
что пишется, мы ждем, когда не с Богом
случайной встречи, то хотя б вестей
о нас самих, и не собрать костей
33
порою от внезапных откровений…
Я это пережил и не хочу,
пожалуй, повторенья, хоть в парчу
оденьте истину, ее без сожалений
оставлю в подсознанье, хоть сказать
обязан я сейчас: на белом свете
есть Истина и истина, и эти
две истины разнятся, словно мать
и мачеха… Но есть еще и правда…
С нее начать желает нынче автор…
34
………………………………….
………………………………….
III. ФАНТОМ
35
Вернемся в детский садик. В туалете
сидели двое: я и Надя. Вот.
Сидели на очке, смотря вперед,
и какали, болтая о предмете
нам близком и понятном. Было нам
по пять уж лет. Ни капли не смущаясь,
сидели мы бок о бок, нагибаясь
порою между ног, чтоб видеть там
растущие две кучки, и болтали
о том, что в жизни нового узнали.
36
При этом Надю как-то выделял
я средь других девчонок… Просто
был общим туалет у нас и мостом
служил к общению, и всякий знал,
что вовсе и не стыдно в туалете
быть с девочкою, ибо мы уже
большие дети, а на этаже
другого нет, поэтому все дети
должны ходить в один, - примерно так
звучала установка взрослых врак.
37
А рядом с туалетом душ был. Мы там
преображались, ведь отдельно шли
девчонки мыться, мы же не могли
к ним заходить, и это, как магнитом,
притягивало нас, и помню я,
как девочки визжали, только кто-то
из мальчиков всего лишь дверь на йоту
приоткрывал. Там Надечка моя
была у всех мальчишек на примете,
но пол терялся нами в туалете.
38
Возможно, там мы обсуждали с ней
открытие, которое повергло
нас в изумленье, пред которым меркло
открытие уже минувших дней
о разнице полов, - у всех на свете
есть сердце, оно бьется, и его
услышать можно. Что страшней всего,
что без него не могут жить ни дети,
ни взрослые, и если вдруг замрет
оно на миг, то человек умрет.
39
Я потрясен был этим откровеньем,
я сердце слушал, ухо приложив
к груди своей подруги и, чуть жив,
ладонь к своей груди с немым волненьем
прикладывал и слышал: бьется, да.
Но если остановится – о ужас! –
умру я тут же… Как так? Почему же?
А я не захочу… Ужель всегда
на волоске от гибели я буду?..
Закроются глаза, и все забуду?..
40
И до сих пор, признаюсь, не могу,
когда пред сном в расслабленном покое
лежу в кровати, ощущать рукою
биенье сердца, лежа на боку
иль на спине, - я тут же убираю
свою ладонь с груди или совсем
меняю позу, чтобы без проблем
расслабиться, заснуть, - не понимаю,
что так гнетет сознанье, но оно
в такой момент всегда напряжено.
41
Хотелось бы мне рассказать, конечно,
еще о детском саде что-нибудь.
О том, как светит солнце, дышит грудь
легко и радостно, как время бесконечно
от завтрака до полдня, как вкусна
морковка, что украдена со склада
подвального, и как умело надо
ее очистить, - просто – оба-на! –
берешь осколок стеклышка и острым
елозишь краем по бокам. Все просто.
42
Еще хотелось также рассказать
о радуге, о тополином пухе,
который, как в саду ходили слухи,
тому, кто изловчится пух поймать,
но только на лету, приносит вести
счастливые в конверте. Как тут мне
не вспомнить о слепом дожде, о дне,
когда мы отравились с кем-то вместе,
наевшись в палисаднике корней
каких-то трав… Намучились, ей-ей…
43
Анютины ли глазки вспоминаю
на клумбах в детском саде, иль укол
болезненный мне в попу, иль футбол
внутри двора, где я один играю
против троих, иль мотороллер вдруг
я вспомню трехколесный, что продукты
возил нам в садик, иль в тарелке фрукты
на столике, иль вспомню как паук
полз по стене, иль запах свежей стружки,
иль перья развороченной подушки, -
44