Жертвы Ялты
Шрифт:
Это были не единственные жертвы. Около 150 человек были отделены от прочих пленных и отведены за сараи на набережной. Там их расстреляли, причем среди палачей было, по рассказам, много подростков в возрасте 14–16 лет. Один узник ГУЛага вспоминал через несколько лет:
«В конце войны карательная команда была укомплектована какими-то белобрысыми, низкорослыми, совсем юными и слабосильными птенцами… Ходили слухи, что это были дети чекистов, которым родители сумели заменить фронт безопасной работой палача».
Тед Хансон, стюард «Импайр Прайд», наблюдавший за высадкой пленных, записал рассказ старшины Уотсона из военной охраны. Старшина видел, как под руководством юных палачей тела расстрелянных грузили на телеги. По набережной сновали детишки, лет трех — пяти, выпрашивавшие у английских моряков еду и одежду. Появившийся вдруг советский милиционер начал гоняться за мальчишками. «Он поймал малыша лет трех, — рассказывает Тед Хансон, — ударил его кулаком по лицу и швырнул на землю».
Может показаться странным, что советские власти не предприняли никаких усилий к тому, чтобы скрыть от сторонних глаз эти сцены. Ведь поначалу они это делали: например, в Мурманске в ноябре 1944 года. Репатриантов встретили там торжественно, с флагами и речами. Но с тех пор прошло несколько месяцев, английское правительство молчало, хотя вполне могло догадываться о том, что происходит; и советские власти решили, что настала пора действовать в открытую и расправляться со своими гражданами по своему усмотрению.
Бригадир Файербрейс отправил полный отчет в МИД и в отдел по делам военнопленных, приложив к нему также рапорт Юматова. В беседе с автором этой книги он вспоминал об ужасе, который внушала ему возложенная на него задача; и действительно, этот ужас звучит в каждой его строке:
«В рапорте А вы несомненно заметите, что на скорую расправу были обречены люди, преступление которых состояло не в том, что они служили в немецкой армии — как делали остальные 99 %, но в том, что они либо отказывались вернуться в Советский Союз, либо пытались избежать насильственной репатриации, записавшись в Польскую армию. Из анализа списка людей, которые, я уверен, были расстреляны, следует, что из 33 человек 20 были русскими, отрицавшими советское гражданство и попытавшимися в Англии вступить в Польскую армию. Один был арестован на борту судна по неизвестной причине, прыгнул за борт в Дарданелльском проливе и покушался на свою жизнь, вскрыв бритвой артерии. Шестеро — немцы Поволжья, выразившие нежелание возвращаться в СССР. Пятеро — русские, отказавшиеся вернуться и описывавшие в присутствии генерала Ратова Советский Союз в самом черном свете. Наконец, последний — это охранник, случайно снабдивший незадачливого самоубийцу бритвой. С него немедленно сорвали знаки различия, бросили в камеру и высадили вместе с прочими арестованными, так что он, скорее всего, разделил их судьбу. Следовательно, насколько мне известно, все те, кто отказался вернуться в СССР, были расстреляны.
Должен признать, что из этого рапорта я сделал вывод о необходимости самой тщательной проверки всех сомнительных случаев, и я могу лишь надеяться, что никто из занесенных в спорный список не будет отправлен в СССР, поскольку, отказавшись вернуться, они, скорее всего, разделят судьбу тех, о ком идет речь в рапорте. Следует помнить, что советские власти считают лиц со спорным гражданством своими подданными. Несколько человек из этого списка высказывались против Советского Союза в моем присутствии и в присутствии советских офицеров и приводили примеры жестокостей, совершившихся Красной Армией после раздела Польши в 1939 году. Эти люди, несомненно, будут расстреляны сразу же по прибытии в СССР.
В рапорте Д есть интересное замечание майора Шершуна, что большинство военнопленных будет отправлено в исправительно-трудовые лагеря. Между тем все советские офицеры в беседах с этими людьми неизменно обещают им, что немедленно по прибытии в Советский Союз они будут отпущены домой».
Рапорт Файербрейса прочитали Кристофер Уорнер, Патрик Дин, Томас Браймлоу и другие сотрудники МИД.
«Сложность в том, что по условиям Ялтинского соглашения мы обязаны отослать всех советских граждан назад», — заметил Дин. Но через четыре месяца признал, что в Ялтинском соглашении не было ни слова об «определенных обязательствах правительства его королевского величества репатриировать в Советский Союз советских граждан, не желающих возвращаться…»
Расскажем теперь об истории Софьи Полещук. Ее родителей выслали в 1930–1931 годах в Сибирь, девочку вырастил местный врач. Он обучил ее своей профессии, и она сдала экзамен на медсестру, участвовала в финской и польской кампаниях, вышла замуж за офицера — капитана Гусейнова. В августе 1941 года она попала в плен. Ее муж тоже оказался в плену, но их сразу разлучили. Проведя год в лагере, Софья бежала, но ее поймали в 1943 году и вывезли в Германию. Там она попросила у немецких властей разрешения воссоединиться с мужем, который в то время был надсмотрщиком в лагере для советских военнопленных в Силезии, в городе Нейхаммер. Здесь она стала работать в прачечной, муж регулярно навещал ее. В мае 1944 года он бежал из лагеря. Софье он сказал, что хочет пробраться в Югославию и ни за что не вернется в СССР. Позже она получила весточку, что он жив и здоров, но увидеться им больше не довелось. Она осталась одна с ребенком, родившимся через месяц после побега мужа. Через восемь месяцев город взяла Красная Армия, и находившимся там русским было приказано пешком пробираться на восток. За линией фронта Красной Армии царила полная анархия: убийства, грабежи, насилия. Молодая женщина, пусть даже с крошечным ребенком, легко могла стать добычей разнузданных солдат. Но Софье повезло: она попала в маленькую группу английских военнопленных, освобожденных Красной Армией и пробиравшихся в Одессу. Один из солдат, Джонс, работал на немецких фермах и немного говорил по-немецки, так что он мог общаться с Софьей. Она рассказала ему свою историю, и он до сих пор живо помнит молодую женщину с ребенком на руках и их долгие беседы на пыльных дорогах Польши и Украины, которые он пересказал мне во время нашей встречи.
Джонс взял Софью под свою опеку: назвавшись ее мужем, он защищал ее от посягательств других. В Одессе ему удалось уговорить английского консула отправить его «жену и ребенка» в Англию. Каким-то образом посреди всего хаоса до Софьи дошли вести о муже: он воевал в антикоммунистическом партизанском отряде и попал к союзникам. Софья твердо решила разыскать его в Англии, даже если ей придется для этого снова оказаться в лагере. Но она так и не увидела своего мужа, а ребенок — своего отца. Едва капитан Гусейнов оказался у союзников, к нему было применено Ялтинское соглашение.
Софья прибыла в Глазго 5 мая 1945 года и была опрошена иммиграционными властями. Вот что писал об этом офицер службы иммиграции:
«Беженка не хочет возвращаться в СССР. Она утверждает, что в лучшем случае ее арестуют, но несомненно она опасается более сурового наказания, так как ее муж воевал в антикоммунистическом отряде. Кроме того, по прибытии в Одессу она сознательно избегала всякого контакта с советскими властями. По ее словам, собственная судьба мало ее волнует, но она надеется дать ребенку возможность жить в свободной стране. Местонахождение ее мужа пока что неизвестно, но если он попал в Англию в качестве военнопленного, он, несомненно, сейчас в руках у советских… Гусейнова, очевидно, имела антикоммунистические настроения задолго до начала войны. Трудно обрекать женщину, волей обстоятельств попавшую в этот хаос, на смерть в Сибири, но, вероятно, другой возможности у нас нет. Прошу ваших инструкций относительно этой беженки».
Инструкции МИД не замедлили прибыть, и сотрудник британского МИД вскоре сообщил следующее:
«…Женщина и ребенок сегодня утром выехали из… Ливерпуля, и я надеюсь, что их отъезд станет последней главой этой эпопеи».
Так оно и было. Софья с ребенком была посажена 22 мая на судно, идущее в СССР, а мидовский чиновник лаконично резюмировал:
«Грустная история, но мы ничего не могли поделать».
Нам неизвестна судьба Софьи Гусейновой и ее ребенка, но в то время многие женщины в такой же ситуации попадали на Колыму. Еврейка немецкого происхождения, отбывавшая там срок, вспоминает прибытие в лагерь сотен девушек, которые, как и Софья Гусейнова, работали на немцев или каким-либо другим образом «изменили» родине:
«Вначале это были робкие подростки, но Колыма быстро превратила их в законченных проституток». Среди прибывших были украинские националистки, и с ними обходились особенно жестоко. «Почему советскому офицеру, допрашивавшему семнадцатилетних девочек, понадобилось ломать им ключицы и бить тяжелыми армейскими сапогами по ребрам, так что они плевались кровью на койках колымских тюремных больничек?»
Жизнь женщин на Колыме была ужасна, но непродолжительна: туберкулез, сифилис, недоедание, самоубийства косили их сотнями. А что стало с ребенком? Софья не могла оставить его в Англии, как предложил однажды мидовский чиновник в отношении другого ребенка, чья мать заявила МИД:
«Моему мальчику всего пять месяцев, и я точно знаю, что они его отберут у меня».
И она была права. Поляки, попавшие в советские лагеря в 1941 году, пишут:
«Дети, родившиеся в лагерях, несколько месяцев остаются с матерью, а затем их увозят в специальные учреждения».
Первые два года мать еще может навещать ребенка; затем детей отсылают в детские дома. При этом многие дети тяжело заболевают, а то и умирают, и матерей не всегда пускают даже на похороны. («Другого заведешь!» — сказал охранник матери, только что потерявшей ребенка.)
В Магадане Элинор Липпер посетила детский комбинат. Там были дети, родившиеся всего неделю назад. Матерям разрешали месяц отдохнуть, а потом они возвращались на работы (валить лес летом и чистить снег зимой). Несколько раз в день их строем приводили в комбинат, они кормили детей, а потом под дулами автоматов возвращались на работу. Няньками в таких детских комбинатах назначались уголовницы, но даже при самых лучших намерениях они успевали только протереть полотенцем бритую головку ребенка и сунуть ему какое-нибудь отвратительное варево.