Чтение онлайн

Поведение англичан, с которыми общались казаки, подкрепляло их в этих мыслях. Перед майором Дэвисом была поставлена интересная и трудная задача, и он старался выполнить ее с честью. Он всячески одобрял начинания казаков по устройству школ и церкви, организации служб и хора. 20 мая он собрал всех живших в лагере журналистов и предложил им выпускать газету, пообещав предоставить помещение в Лиенце. По воскресеньям казаки собирались на открытом воздухе на службу, и православная литургия звучала в унисон отдаленному звону церковных колоколов в долине Дравы.

15 мая в лагерь прибыли представители Красного Креста, распределявшие продовольствие и вещи. Жизнь в лагере постепенно налаживалась. Правда, в середине мая английские солдаты увели несколько казацких коней, что несказанно огорчило казаков, но вскоре им представилась возможность пожаловаться на это генерал-майору Арбутноту, который 18 мая посетил лагерь в Лиенце. Генерал проехал по лагерю, побывал в бараках в Пеггеце, где жили женщины и дети. Казалось, он был вполне удовлетворен увиденным, шутил, смеялся и проявил особенный интерес к кадетскому корпусу. Он сказал мальчикам несколько фраз насчет того, что они — надежда России, попробовал их обед, приказал увеличить рацион. Встретившись со старшими офицерами, он выразил свое восхищение поддерживаемой в лагере дисциплиной. Генерал Доманов, поблагодарив, заговорил об уведенных конях. Тон Арбутнота тут же переменился, и он резко ответил:

Так казаки впервые услышали, что считаются военнопленными, и у многих мелькнула мысль, что это не к добру.

На самом деле ничего зловещего в этом термине не было. Будучи военнопленными, казаки, согласно международному закону, имели гарантии хорошего содержания в лагерях и последующего освобождения. Но Доманов этого не знал и по обыкновению обратился за советом к своему учителю Краснову. Старый генерал согласился, что события принимают неприятный оборот, и решил написать еще одно письмо фельдмаршалу Александеру. Он снова напоминал ему о тех днях, когда они оба сражались в Белой армии против большевиков, обращал его внимание на положение казаков и умолял фельдмаршала спасти их. Но и это письмо осталось без ответа.

Можно представить себе, с каким беспокойством восприняли казаки следующий неожиданный приказ, подтверждавший перемену в их отношениях с англичанами. Ранним утром 27 мая Дэвис сообщил казацкому штабу, что к полудню войска должны сдать оружие. Между тем, по первоначальным условиям сдачи в плен казаков 8 мая, бригадир Мессон согласился оставить им оружие для самообороны против немецких или итальянских партизан. После расселения в лагере основные запасы оружия, ставшего в новой обстановке ненужным, были свалены в кучи, которые охраняли английские солдаты. Но солдаты Доманова, выполнявшие функции охранников и лагерной полиции, имели полномочия в случае необходимости пускать в ход оружие, а офицеры оставили при себе револьверы и сабли. (Кавказцы, находившиеся по соседству, подверглись куда более основательному разоружению еще 15 мая — может быть, потому, что англичане считали их зачинщиками безобразий, учиненных ранее в Карнии.)

Этот приказ, естественно, вызвал страхи и толки. По словам самих казаков, их успокоило сообщение о том, что взамен их разношерстной амуниции им выдадут английское оружие (поскольку немцы не считали армию Доманова регулярным военным формированием, его люди пользовались самым разнородным оружием — итальянским, французским, немецким, кое-что казаки захватили или «позаимствовали» сами). Во всяком случае, казаки быстро выполнили приказ, и к полудню все оружие, за исключением отдельных предметов, припрятанных владельцами, было сдано. Казаки, удовлетворившись объяснением Дэвиса, не выказали ни малейшего сопротивления, решив, что если им действительно взамен выдадут другое оружие, то это следует считать признаком доброго расположения англичан.

Но казаки не слышали приказа, зачитанного английским отрядам, контролирующим лагерь. В приказе, подписанном бригадиром Мессоном, говорилось, что все сдавшиеся в плен отряды должны быть в течение дня разоружены. Дальше следовало такое дополнение:

В заключение приказа вновь подчеркивалась необходимость стрелять, если в какой-то момент ситуация выйдет из-под контроля.

Наверное, английских солдат удивила столь странная прелюдия к операции, к которой казаки отнеслись с редкостным единодушием и покорностью. Но после относительного бездействия последних двух недель события начали развиваться с поразительной быстротой. Майор Дэвис с переводчиком Бутлеровым, явившись в штаб Доманова в Лиенце, вручил атаману письменный приказ, одновременно объяснив через переводчика его содержание: всем казачьим офицерам предписывается завтра явиться на конференцию в районе Обердраубурга, где фельдмаршал Александер сообщит им важное решение относительно их будущего. Распрощавшись, Дэвис уехал.

Бутлеров, для которого этот приказ был не меньшей неожиданностью, чем для Доманова, решил расспросить англичанина поподробнее. За три недели совместной работы у них сложились дружеские отношения, и он вполне мог рассчитывать на откровенность собеседника. Бутлеров спросил, действительно ли планируется конференция или это какой-то подвох. Дэвис заверил его, что все в порядке.

— Но это как-то странно, — настаивал Бутлеров. — Зачем фельдмаршалу нагружать вас такой работой — организовывать грузовики и машины для перевозки двух тысяч человек, когда он вполне может приехать сюда на своей легковушке? Что-то тут не так. В чем дело?

Дэвис пожал плечами:

— Не знаю. Это приказ, и не мне его объяснять, и, уж конечно, я понятия не имею, что думает фельдмаршал. Может, там есть какое-нибудь здание, пригодное для такого сборища, кино, например, или театр. В лагере таких помещений нет.

Бутлерова это не убедило:

— Конечно, ты солдат и должен выполнять приказы. Но я надеюсь, что ты еще и мой друг. Ты ведь знаешь, у меня в Пеггеце жена и ребенок. Ты можешь дать мне слово офицера и джентльмена, что вечером мы вернемся в лагерь?

— Разумеется, — заверил его Дэвис. Бутлеров все еще сомневался, но продолжать разговор было бессмысленно.

Тем временем генерал Доманов обзванивал своих рассеянных по лагерям офицеров, сообщая о приказе. Для некоторых старших офицеров он назначил совещание на 11 часов утра у себя в штабе. Он зачитал им приказ: в час дня все офицеры должны собраться на площади перед бараками в Пеггеце, где накануне сдавали оружие. Он говорил спокойным, размеренным тоном, как будто речь шла о самом обычном деле. Когда он кончил, в комнате воцарилось молчание. Офицеры обдумывали услышанное. Затем посыпались вопросы: