Жертвы Ялты
Шрифт:
Для верховного командования союзными войсками наличие такого огромного числа русских представляло большую проблему, и не только потому, что их надлежало кормить и обеспечивать крышей над головой. В воспоминаниях о первых месяцах мира неизменно повторяются рассказы о повальном пьянстве, о насилиях и грабежах, которыми занимались освобожденные русские. Около рурского поселения русских рабочих, например, была зверски изнасилована и изуродована дочка фермера, — и таких историй было немало. Генерал Вильсон и другие очевидцы вспоминали, что обычно перед отъездом из лагеря русские [перемещенные лица] все крушили… явно находя особое удовольствие в ломке мебели, порче электроприборов, битье окон и вообще уничтожении всего, что легко и с большим шумом поддавалось уничтожению.
Вильсон объясняет эту страсть к разрушению ненавистью ко всему немецкому. Однако нам представляется более правдоподобным объяснение поляка, длительное время соседствовавшего в камере на Лубянке с русским. Поляка поразило отсутствие у его соседа инстинкта собственности и уважения к вещам, непригодным для немедленного использования. Это в какой-то степени может объяснить, почему Красная Армия разрушает все на своем пути. Солдаты просто не отдают себе отчета в ценности плодов труда поколений и не понимают, что, уничтожая такие вещи, наносят непоправимый вред цивилизации. Эта варварская точка зрения дает им большие преимущества в войне.
Неудивительно поэтому, что большинство английских и американских офицеров с облегчением воспринимали отъезд своих необузданных подопечных, нимало не задумываясь над их дальнейшей судьбой. Сомнения и раздумья возникли после первых, проведенных в спешке, майско-июньских операций. Число перемещенных лиц значительно сократилось, а сопротивление репатриации стало более открытым — быть может, потому, что каким-то образом просочилась информация о судьбе репатриированных, а может, напоследок остались те, кто был особенно тверд в решении не возвращаться. До сих пор случаи открытого сопротивления среди перемещенных лиц были относительно редки. Полковник Верной И. Мак-Гукин, в мае 1945 года назначенный штабным офицером в американскую 94-ю пехотную дивизию и отвечавший за 55 тысяч русских перемещенных лиц, вспоминает, что большинство возвращалось на родину добровольно, и в мае 1945 года американским солдатам не пришлось применять силу.
В соглашении, заключенном Клеем и Жуковым 20 июня, оговаривалось, что в советскую зону оккупации будет переведен новый контингент перемещенных лиц, находившихся западнее. К 4 июля силы союзников перевели в район, ставший советской оккупационной зоной, 165 тысяч таких советских граждан, и через 10 дней утроба Советского государства поглотила их. Всего к этому времени союзными войсками было выдано 1 584 тысячи человек, и число выдаваемых ежедневно становилось все меньше и меньше. В то же самое время союзные офицеры стали замечать, что некоторые репатрианты не желают возвращаться. Вот что пишет английский лейтенант Майкл Бейли:
«Нам пришлось ходить по фермам, собирать работавших там русских, — и нас немало смущало, когда эти люди, в основном немолодые, бывшие буквально рабами на немецких фермах, падали перед нами на колени, молили разрешить им остаться здесь и плакали — не от радости, но от горя, — узнав, что их отсылают назад в СССР. Мы не могли этого понять, но поляки — вероятно, из советской танковой дивизии — сказали нам, что в Германии русским крестьянам живется лучше, чем на родине, и поэтому нам лучше всего оставить их в покое».
Поведение советских представителей в западной зоне могло бы дослужить прекрасной иллюстрацией официальной советской позиции. Офицер инженерных войск майор Томпсон занимал в ту пору пост, который давал ему идеальную возможность для того, чтобы составить самое широкое представление о репатриационных операциях летом 1945 года. В его задачу входило поддержание связи со штатом немецкой железной дороги, поставляющей подвижной состав для перевозки тысяч русских рабочих в Руре. Их сажали на поезд на сортировочной станции в Вуппертале. Местом назначения был Магдебург, который теперь находился в советской зоне. Томпсон пишет:
«Вагоны, в которых ехали репатриируемые, были украшены гирляндами, вымпелами и портретами Сталина, оркестр играл патриотические мелодии. Но отправление поездов неизменно задерживалось из-за трудностей, возникавших при посадке — сначала в грузовики, а затем и на поезд, когда русские прятались под вагонами или в других укромных местах. Многие изо всех сил сопротивлялись посадке на поезд, и во всех составах два-три вагона выделялись специально для смутьянов и были надежно закрыты снаружи, так что побег исключался… Тем не менее ко мне поступали рапорты о побегах с каждого поезда и сообщения о самоубийствах и убийствах, совершенных в дороге».
Сообщения майора Томпсона о трудностях с перевозкой репатриируемых подтверждаются многими военными, служившими тогда в Германии. Капитан Дж. Перейра, командир взвода, охранявшего лагерь в районе Кёльна, вспоминает:
«Советский офицер связи дал нам список примерно из ста имен. Этих людей они непременно хотели заполучить назад. Но из-за беспорядка, царившего тогда на железной дороге, это было не так-то легко сделать; а когда их всех в конце концов отправили на родину, то, как я слышал, многие были убиты при попытке к бегству, кое-кому удалось бежать, прочие же оказались в России».
Конечно, многие действительно выражали желание вернуться на родину. Одна полька описала мне свое посещение лагеря в районе Бергдорфа. Она «видела, как людей с вещами сажали на армейские грузовики, и их явно радовала возможность вернуться назад на родину, начать жизнь сначала». Еще примечательнее в этой связи рассказ Н. Ламберта, служившего в районе Бремена. В 1944 году он «познакомился с двумя русскими, которые после революции 1917 года жили в Париже. Они сказали мне, что рвутся назад, на родину, им не терпится принять участие в создании новой России». Да оно и странно было бы, если бы никто не предпочел возвращение на родину неопределенному существованию в лагерях перемещенных лиц или если бы никто не поддался на широко разрекламированное обещание всеобщей амнистии. Когда у русских перемещенных лиц в Лихтенштейне была возможность свободно выбирать — остаться на Западе или вернуться домой, — многие предпочли возвращение. Генерал, имевший дело с этими людьми, объясняет их решение вернуться ностальгией, страхом перед одиночеством изгнания и верой в обещанную амнистию.
Но, независимо от личных пожеланий, чаяний и надежд репатриантов, тех из них, кто оказался в руках своих соотечественников, ждала примерно одинаковая судьба. Многие военнослужащие союзных армий имели возможность краешком глаза подсмотреть, что происходило у них под боком, за незримым занавесом, разделявшим оккупационные зоны. Так, капитан Энтони Смит зимой 1945/46 года был переведен из своего артиллерийского полка в некое, по-видимому, неофициальное формирование, в котором было равное количество английских и советских частей… всего около тридцати… «Мы должны были оказывать помощь Советам в репатриации их граждан из английской оккупационной зоны в советскую», — вспоминал он.