Жилец
Шрифт:
Определенно, он бредил. Это еще хорошо, что он осознавал это, поскольку в противном случае рассудок его просто не выдержал бы: в мельчайших деталях мужчина повторял его самого, был его двойником. Да, рядом с кроватью уселся самый настоящий второй Трелковский — скорбный и молчаливый. Ему было интересно, действительно ли там сейчас находился этот человек, по причудливой прихоти болезни ставший его точной копией, или же все это видение от начала до конца являлось порождением его истерзанного мозга. Ему почему–то захотелось обязательно разобраться с этим вопросом.
Боль практически исчезла, и теперь Трелковский плавал в мягких воздушных волнах, что было даже приятно. Как будто он совершенно случайно и неожиданно для себя обрел тайную форму внутреннего равновесия. Видение этого человека не только не ужаснуло его, но даже как–то обнадежило. Представший перед ним образ походил на собственное отражение в зеркале, и одно это уже было приятно, успокаивающе. Как бы ему хотелось увидеть себя в зеркале вот таким…
До него донесся звук перешептывающихся голосов, а затем перед глазами внезапно всплыли контуры лица. Он сразу же узнал это лицо — это была Стелла. Уголки ее рта отодвинулись назад, обнажив два громадных собачьих клыка, и говорила она медленно, словно сама с трудом понимала смысл произносимых слов.
— Симона, Симона, — повторяла она, — ты узнаешь меня? Это я, Стелла, твоя подруга Стелла. Неужели ты не узнаешь меня?
Из горла Трелковского вырвался стон — поначалу сдавленный, а затем перешедший в невыносимый, истошный вопль.